Кому много дано. Книга 4 (СИ)

— Да уж, суммы, я думаю, тоже были, — Фокич крякнул.
— И вот обе организации полагают, что их подвели исполнители и подрезали конкуренты. Профит же имеет третья сторона. Нечистая на руку администрация пенитенциарного учреждения.
— Все будто по нотам разложил, — одобрительно кивнул надзиратель. — Бери последний пирожок.
— Пополам.
— Добро.
— Осталось понять, — хмыкнул я, сербая из кружки, — что именно обнаружили в тех развалинах.
  
— Нетрудно сказать, — вздохнул Фокич, словно древний авалонский друид. — Часы песочные.
— А вам это откуда известно? — оставив словесные игры, взглянул я прямо на деда.
— Дедукция, — постучал себя по лысине надзиратель, — и грамотная работа со свидетелями. Которой я озаботился, покуда тебя, Макар, в карцере мурыжили. Строители эти, которые снага, нашли там тайник в стене. Полагаю, что в кабинете директрисы. Директрисы школы, конечно. В тайнике — весы. Отдали Олимпиаде. А та уж сообразила, как ей быстренько найти сведения, что это за штуковина…
— А что это за штуковина, Демьян Фокич?
Из отчетов я многое понял, но интересно, что скажет… местный. Если Фокич и вправду работает здесь с прошлого века — должен знать.
— По слухам, у болотников этих два правителя, — наклонился ко мне надзиратель. — Король и королева. И вот, понимаешь, строгановский договор — с королевой. Традиционно на одно лицо. Такой, понимаешь ли, сдержанный вариант, приличная джентльменская сделка. Так оно повелось испокон веков. Символ этой королевы подземной — весы. А вот король, он…
Фокич опять вздохнул, потер лысину.
— Я, Макар, старые слухи пересказываю. Школу эту расформировали когда, я еще сам в Седельниково в школу ходил. В обычную, сервитутскую. В третий класс. Но слухи ходили долго.
— И что за слухи?
— У директрисы той школы договор была свой. С королем этим! И у него, понимаешь ли, характер совсем иной, чем у супруги. Там другие сделки… когда все на кон ставится, когда или пан — или пропал, во как!
— А часы песочные?
— А вот это как раз его символ. И рассказывали, что такие часы были у директрисы… Той самой, которую Грозные потом на плаху отправили. Вот и размышляй. Про эту историю, господин Немцов, мало кто сейчас помнит. И мне про нее публично вспоминать не с руки. Тебе вот только рассказал. Дальше уже ты сам.
Я допил чай, ставший каким-то не очень вкусным.
— Спасибо за рассказ. Только, Демьян Фокич, один в поле тоже не воин. Надо мне для начала хоть со Строгановым пообщаться. Егором.
— С ним только послезавтра, — хмыкнул надзиратель. — Сегодня тебя не пущу, поздно, и не твое дежурство. А завтра прям ранним утром буки и ведьмы на рыбалку. Во как!
Рыбалка — такая тема, на которую с Фокичом лучше не беседовать. Поэтому я резко поднялся, подхватив кружку и опустевший контейнер для выпечки.
Послезавтра так послезавтра.
…Но послезавтра Егор оказался в медблоке с обширной кровопотерей.
* * *
Бумаги с анализом артефакта — все равно мятые! — я тоже засунул в ящик с инструментом. Обернул ими разводные ключи и прочие габаритные штуковины, будто так и надо.
— Все, Степан, вот теперь идем.
— А куда идем-то, Макар Ильич⁈ Делать-то теперь что?
— Теперь, Степан, ничего делать не надо. Кроме как надеяться. На то, что господин попечитель и наш Егор найдут дорогу обратно и благополучно вернутся в кабинет. Если не вернутся — ну… Мы об этом узнаем. Нас тогда с тобой пригласят.
— Ждать — терпеть не могу, нах, — передергивает плечами гоблин.
— Придется. Ждать и не палиться. Хотя вру, есть еще одно дело. Спрятать надо все это добро, которое из сейфа. Знаешь нычки на территории?
— Конечно, Макар Ильич! Там никто не найдет, железно-на!
— Вот и славно. Ты опять козюлину вытащил⁈
— Ну а что делать, если они у меня в носу? — и Степка ничтоже сумняшеся вытирает палец об занавеску, тщательно так. Избавился, спрятал.
Вздыхаю:
— Все, пошли, арестант. Покажешь мне свои нычки.
Охрана на выходе нас не проверяет.
  
Глава 8
 
Культурный обмен
 
Ратуша.
Здание торчит среди прочих, как второгодник в шеренге на физкультуре. Высоченное! Серый камень, узкие окна-бойницы, а колонны у входа — кривые, будто лепили их из глины на глазок. На башне — часы без стрелок. Может, те отвалились, а может, понятие времени здесь сочли излишним.
Крыльцо гигантское, как для великанов. Ну или для толпы. И она тут имеется!
На ступенях сидят, лежат, спят йар-хасут. Вышние, судя по затрапезному виду, с коробками и узлами. Многие что-то жуют — прямо тут. Один хлебает ложкой из котелка. А некоторые, кажется, не жуют уже, и давно.
— Это очередь? — спрашиваю я.
— Это жизнь, — отвечает капитан стражи.
Таких вот сентенций от йар-хасут мне еще не хватало, ага! Метамодерн какой-то.
Внутри еще хуже.
Дальний конец коридора теряется в полумраке, причем я не уверен, что у него вообще есть конец. Потолка тоже не видать. Но вдоль стен громоздятся стеллажи, а на них — папки, свитки и связки бумаг, серые от пыли. Стеллажи уходят в бесконечность: в высоту — тоже.
Пахнет подвалом и плесенью.
— Ничего не скажешь, уютненько, — бормочет Гнедич.
— Ты, дядя Коля, уважаешь Кафку?
— Ну если гречневую и с мясом, то да. А что?
— Так, к слову пришлось.
Дядюшка косится недоуменно.
В нишах меж стеллажами бесчисленные конторки, за ними сидят чиновники. Имеются перья с чернильницами. Конторок десятки, словно в загородном МФЦ, но посетителей тут еще больше. Слово «посетитель», впрочем, предполагает, что ты пришел. А судя по виду здешних Вышних, они тут и родились, и живут, и помирать будут. Собственно, вон тот бедолага спит, подложив папку с бумагами под щеку — а сосед его явно помер.
Мда-а. На болоте, пожалуй, повеселее тусить, чем тут!
Стражники нас ведут мимо всего этого — вглубь, вглубь, вглубь.
Изучаю двери с табличками: «Отдел учета входящих», «Отдел учета исходящих», «Отдел учета учета». Надо же понимать местную специфику, чтобы цели добиться.
Наконец — «Участок стражи при Управе».
Капитан стучит, входит, козыряет кому-то внутри:
— Двое Верхних. Задержаны на площади у ворот! Имеют оружие огневого боя. Принимайте!
И уходит вразвалочку — даже не оглянулся.
Так…
Мы — в помещении, которое представляет собой обычный полицейский участок, если бы полицейский участок проектировали существа, имеющие о полиции самое смутное представление. Стол дежурного завален бумагами так, что самого стражника и не видно.
А, вот он! Срединный, однако от Вышнего недалеко ушел — примерно как Сопля. Но в кителе и с пенсне на носу. У стола также торчат двое явных Вышних: с ведром и со шваброй. Ждут указаний, а может, просто стоят, потому что это единственное, что они умеют делать хорошо.
В углу — клетка. Безумно выглядит, но это не простой обезьянник, а огромная клетка для хомяка. Потому что внутри нее лесенки и колесо. Еще там сидит кто-то лохматый и тихо причитает.
У стены лавка, а на лавке дремлет еще один Срединный в расстегнутом кителе и в фуражке, надвинутой на глаза, ноги в сапогах заброшены соседний на стол. У стола, стати, нету ножки, а вместо нее стопка картонных папок с тесемками с надписью «Дело №__». Номер на верхней папке расплылся.
А вот эмблема на фуражках и кителях отлично видна: змеиная голова! Вроде Пакмана.
— Итак, — произносит дежурный, — Верхние. Имена?
— Егор Строганов. Наследник Договора. И мой спутник — Николай Гнедич, представитель благородного рода.
— Угу, — что-то царапает в журнале. — Повод для задержания?
  
— Бабулю преследовали.
— Угу. Оружие?
— Есть.
— Угу.
Никто ничего не требует сдать и тем более никого не обыскивает. Дежурный просто пишет «есть» и переходит к следующей графе, будто револьвер Гнедича — что-то вроде зонтика или носового платка.