Последняя граница

Полицейский сложил записку, сунул ее в карман, застегнулся на все пуговицы и удалился. В проеме открывшейся на мгновение двери Рейнольдс увидел, что за короткое время, прошедшее с момента его задержания, тучи успели закрыть собой звезды и в прямоугольнике темнеющего неба начинают медленно кружиться тяжелые снежинки. Он невольно поежился и снова посмотрел на полицейского офицера.
  
– Боюсь, вам придется жестоко за это поплатиться, – тихо произнес он. – Вы совершаете очень серьезную ошибку.
– Упорство само по себе достойно восхищения, но мудрец знает, когда следует остановиться. – Маленький толстяк явно получал удовольствие. – Единственной моей ошибкой было допустить, что можно поверить хоть одному вашему слову. – Он взглянул на часы. – Дороги занесены снегом, и, прежде чем вам обеспечат, хм, проезд, пройдет часа полтора, а то и два. Мы можем с большой пользой провести это время. Будьте так любезны, предоставьте сведения о себе. Начнем с имени – на этот раз, если не возражаете, настоящего.
– Я вам его уже назвал. Вы видели мои документы. – Не дождавшись приглашения, Рейнольдс сел и незаметно проверил наручники: крепкие, плотно прилегают к запястью, бесполезно пытаться их снять. Даже в этом положении, с лишенными свободы руками, он мог бы разделаться с маленьким человечком – нож на пружине остается у него под шляпой, – но за спиной стоят трое вооруженных полицейских, так что нечего и думать об этом. – Эти сведения верные, документы подлинные. Я могу сделать вам одолжение и солгать.
– Никто не просит вас говорить неправду, требуется просто, скажем так, освежить память. Увы, ее, вероятно, придется подстегнуть. – Он отодвинулся от стола, тяжело поднялся на ноги (стоя он оказался еще ниже и толще, чем в положении сидя) и обошел стол. – Извольте назвать ваше имя.
– Я же сказал вам… – Рейнольдс осекся и крякнул от боли, получив два удара по лицу унизанной кольцами рукой, слева и справа.
Он помотал головой, чтобы прийти в себя, поднял скованные руки и тыльной стороной ладони вытер кровь, выступившую в уголке рта. Лицо его оставалось невозмутимым.
– Мы ведь задним умом крепки, – расплылся в улыбке коротышка. – Кажется, в вас уже начинает проклевываться мудрость. Ну же, давайте не будем больше строить из себя дурачка.
Рейнольдс адресовал ему непечатное слово. Лицо с тяжелым подбородком налилось кровью, словно от нажатия выключателя; офицер шагнул вперед, свирепо замахнувшись рукой в кольцах, и тут же рухнул спиной на стол, тяжело дыша и корчась от мучительной боли, вызванной косым ударом ноги Рейнольдса, взметнувшейся вверх. Несколько секунд полицейский оставался там, куда завалился, он стонал, судорожно ловя ртом воздух, полулежа-полустоя на коленях на столе, а его подчиненные так и застыли на месте от неожиданности, потрясенные невероятностью произошедшего. В это мгновение дверь с грохотом распахнулась, и в комнату ворвался ледяной ветер.
Рейнольдс резко повернулся на стуле. Человек, распахнувший дверь, замер в проеме, его пронзительно холодные голубые глаза – с неестественно бледным отливом – впитывали каждую деталь происходящего. Худой, широкоплечий мужчина был такой высокий, что непокрытые густые каштановые волосы почти касались притолоки дверного проема. Одет он был в подпоясанную ремнем шинель с погонами и высоким воротником – мутно отливая зеленым под налипшим на нее снегом, она прятала под длинными полами верх высоких сверкающих сапог. Физиономия соответствовала внешнему виду: кустистые брови, раздувающиеся ноздри, подстриженные усы, тонко очерченный рот – все это придавало красивому суровому лицу выражение какой-то необъяснимой холодной властности, присущей человеку, давно привыкшему к немедленному и беспрекословному повиновению.
Чтобы закончить осмотр, ему хватило пары секунд. Такому человеку, подумал Рейнольдс, пары секунд достаточно: никаких изумленных взглядов, никаких «Что здесь происходит?» или «Что, черт возьми, все это значит?». Он шагнул в комнату, вынул большой палец из-под кожаного ремня, которым слева на поясе рукояткой вперед был пристегнут револьвер, наклонился, подхватил полицейского офицера и поставил на ноги, не обращая внимания на его белое лицо и громкие страдальческие стоны и вздохи.
– Идиот! – Голос – холодный, бесстрастный, почти лишенный интонаций – соответствовал внешности. – В следующий раз, когда ведете допрос, держитесь подальше от ног допрашиваемого. – Он коротко кивнул в сторону Рейнольдса. – Кто этот человек? О чем вы его спрашивали? Зачем?
Полицейский офицер злобно взглянул на Рейнольдса, втянул воздух в измученные легкие и хрипло, сдавленно заскулил:
– Его зовут Иоганн Буль, он якобы коммерсант из Вены, но я этому не верю. Он шпион, поганый фашистский шпион! – осатанело прошипел он. – Подлый фашистский шпион!
– Ну конечно. – Высокий человек холодно улыбнулся. – Все шпионы – подлые фашисты. Но мне не нужно ваше мнение, мне нужны факты. Во-первых, откуда вам известно его имя?
– Он его назвал, и при нем есть документы. Фальшивые, разумеется.
– Дайте их мне.
Полицейский, который уже способен был стоять почти прямо, жестом указал на стол.
– Вот они.
– Дайте их мне.
Во второй раз просьба была произнесена абсолютно тем же голосом и с той же интонацией, что и в первый. Полицейский торопливо протянул руку, морщась от боли, вызванной резким движением, и передал документы.
– Отлично. Ну да, отлично. – Новоприбывший опытной рукой перелистал страницы. – Могли бы сойти за подлинные – но они подделка. Да, это к нам.
Рейнольдсу пришлось сделать над собой сознательное усилие, чтобы расслабить сжатые кулаки. Этот человек чрезвычайно опасен, он опаснее целой дивизии безмозглых растяп вроде этого коротышки-полицейского. Пытаться перехитрить его – напрасная трата времени.
– К вам? К вам? – Полицейский совершенно не понимал, о чем идет речь. – О чем вы?
– Вопросы задаю я, малыш. Вы говорите, он шпион. Почему вы так решили?
– Он сказал, что пересек границу сегодня вечером. – Малыш усваивал урок краткости. – Но граница была закрыта.
– Она действительно была закрыта.
Незнакомец прислонился к стене, извлек из тонкого золотого портсигара папиросу – элита не пользуется латунными или хромированными, мрачно подумал Рейнольдс, – закурил и внимательно посмотрел на Рейнольдса.
Молчание нарушил полицейский. За двадцать или тридцать секунд он успел собраться с мыслями и призвать на помощь остатки смелости.
– Почему я должен вам подчиняться? – храбрясь, выпалил он. – Я вас ни разу не видел. Командую здесь я. Кто вы такой, черт возьми?
Минуло секунд десять – десять секунд, в течение которых новоприбывший внимательно изучал одежду и лицо Рейнольдса, прежде чем лениво отвернулся и опустил глаза на низенького полицейского. Взгляд у него был ледяной, бесстрастный, но выражение лица не изменилось, и полицейский, прижавшись спиной к краю стола, как будто странным образом стал меньше в размерах.
– Я изредка проявляю великодушие. Забудем пока, что и как вы сказали. – Он кивнул в сторону Рейнольдса, и его голос сделался на полтона жестче. – У этого человека из губ течет кровь. Он пытался сопротивляться при задержании?
– Он не отвечал на мои вопросы и…
– Кто дал вам право допрашивать задержанных или бить их? – Это прозвучало, словно удар хлыста. – Безмозглый, бестолковый идиот, ваши действия могли нанести непоправимый вред! Еще раз превысите свои полномочия – и я лично позабочусь о том, чтобы вы отдохнули от своих тяжелых обязанностей. Может быть, на море – для начала в Констанце?
  
Полицейский попробовал облизать пересохшие губы, в его глазах застыл страх. Дурная слава о Констанце, где находились исправительные лагеря Дунайско-Черноморского канала, использовавшие рабский труд, прокатилась по всей Центральной Европе: там оказались многие, но оттуда не вернулся никто.
– Я… я только подумал…
– Оставьте занятие думать тем, кто способен на это. – Он ткнул большим пальцем в сторону Рейнольдса. – Пусть этого человека отведут в мою машину. Его хоть обыскали?