Чтоб ты подавился!
Глава 2
Прибытие – Генри
«Это она. Успокойся, Генри», – твердил я себе, глядя на нее, стоящую в дверях комнаты.
Я уже встречал ее раньше, на одном из бранчей в только что открывшемся баре – но в каком? И когда? Ее образ отчетливо впечатался мне в память, но детали того вечера поблекли.
С тех пор как я стал редактором гастроколонки в Le Cercle, я посетил слишком много мероприятий, пил больше, чем мне следовало, и знакомился со слишком многими людьми. Имена, даты – все смешалось. Но даже через несколько недель после того, как я встретил эту загадочную девушку, я поймал себя на мысли, что хочу увидеться с ней вновь. Я искал ее на пресс-мероприятиях и дегустациях – парижский круг фуд-журналистов уже, чем может показаться, – но она так и не появлялась.
До этого вечера.
Тот же официант, что препроводил меня к моему месту, теперь привел сюда ее. И посадил ее рядом со мной. Мое сердце заколотилось.
Девушка выглядела не так, как другие фуд-авторы, сидящие за нашим столом. Ее походка не была столь же высокомерной. Она была более сдержанной и менее броской на вид. Волнистые волосы обрамляли лицо, а темные глаза нервно оглядывали комнату.
Генри, придурок! Как ты мог забыть ее имя?
Карточку с ее именем загораживала ножка винного бокала, так что я притворился, что потягиваю затекшую шею, чтобы, изогнувшись, его разглядеть.
Хлои. Ну конечно, Хлои!
Красивое имя. Красивая женщина.
Но меня не для того пригласили в «У Дури», чтобы я потерял голову от молодой девушки.
Если честно, я вообще не понимал, зачем нас сюда пригласили, но не хотел рисковать возможностью это выяснить. Если Карла Дури что-то задумала, то я хочу принять в этом участие. Или, по крайней мере, я не могу остаться в стороне. Мы не то чтобы близко знакомы с Карлой. По факту, я должен называть ее «мадам Дури». Да и дядя Мишель оторвет мне голову, если я не проявлю должного уважения к одному из самых известных поваров Франции.
И… проблема работы в Le Cercle как раз и заключается в дяде Мишеле. Я вступил в должность почти год назад, а он все еще вмешивается в мою работу и даже в мою социальную жизнь. Он повсюду, вездесущий, он одергивает меня либо лично, либо в качестве голоса в моей голове. Указывает, что мне делать, как поступить в той или иной ситуации. Газета также завязана на политической жизни страны, поэтому, к сожалению, к моей фамилии предъявляют определенные требования и на мой счет существует ряд предубеждений.
Вокруг меня в основном знакомые лица. Джульетта и Бальтазар (первая мне нравится, а со вторым я вынужден смириться, хотя я знаю, что он бросит меня под колеса мчащегося автобуса, если я встану у него на пути). Они представляют французскую часть стола, и в свое время я встречался с ними на открытиях и нескольких ужинах для прессы. Они сильные конкуренты – одинаково жадные как до писательства, так и до еды, – и мне приходилось выкладываться на полную, чтобы соревноваться с ними. И там, где я проигрывал их запалу двадцати пяти лет, я выигрывал у них опытом в работе. Они писали хуже, чем я, ведь десять лет работы с текстом, которых у них не было, давали мне преимущество. Я бывал в лучших ресторанах по всему миру – merci [3], мамочка и папочка, – и мог писать обзоры, опираясь на тот опыт, который им был неведом. К тому же мой дядя был живым доказательством, что ведущему ресторанному критику не обязательно быть молодым. Нужны время, деньги и связи.
Телефон в кармане зажужжал. Но никто даже не оживился. Я достал мобильный так тихо, как только мог.
К слову о дьяволе: меня ждало сообщение от дяди Мишеля.
«Слышал, ты в “У Дури”. Наслаждайся, но не теряй бдительности».
Под фразой «не теряй бдительности» он имел в виду не напиваться. И от этого мне немедленно захотелось приложиться к бутылке. Но я знал, что единственным, кто за это расплатится, буду я сам, и меньше всего мне хотелось вызвать неудовольствие своих коллег. Как, черт возьми, он узнал, что я здесь?
Дядя такой душный. Париж тоже. Хочется сбежать.
С тех пор как я еще ребенком проявил интерес к еде, от меня ожидали, что я пойду по дядиным стопам, и я укрепил всеобщую уверенность, поступив на факультет журналистики.
Я выпустился с хорошими оценками из самой престижной школы в Париже. Родители были на седьмом небе.
И тогда я решил закончить обучение в Мельбурне, в Австралии. Родители негодовали. Дядя тоже.
Я жил на другом конце света, пока не закончилась виза.
Мой отец-француз и мама-американка были потрясены. Они не могли взять в толк, зачем я уехал туда, где у них не было никаких связей. Маман могла пристроить меня в любой университет Нью-Йорка. А папа́ заявил, что смог бы подсобить мне с любой практикой в Париже. Я же настоял на том, что хочу посмотреть мир и узнать иную культуру. А на самом деле мне просто хотелось сбежать от своей жизни настолько далеко, насколько это возможно.
С моей стороны будет крайней неблагодарностью сказать, что мне было тяжело сопровождать своих родителей в их походах по ресторанам, но я был молод и хотел проводить время с людьми, ноги которых не было возле мишленовских заведений. Они ели фалафели в «Ля Маре», поглощали фо-бо у канала Сен-Мартен. А я хотел формировать свое мнение самостоятельно, чтобы мне не указывали, что именно я должен думать и чувствовать. Чтобы меня не заставляли быть благодарным за сотни евро, которые мои родители потратили на мое «гастрономическое образование». Сейчас-то я им признателен, ясное дело, – эти путешествия в мир эксклюзивной кухни заложили фундамент всей моей работы, – но попробуйте сказать восемнадцатилетнему парню, что ему предстоит отсидеть четырехчасовую дегустацию, пока его друзья лакают пиво по акции в баре с демократичными ценами.
К счастью, с годами ситуация изменилась. И, возможно, сегодня вечером изменится вновь.
Когда я посмотрел на Белль, она улыбнулась мне самой обаятельной своей улыбкой. Американка с восточного побережья, она пряталась за псевдонимом La Belle Vie [4] – YouTube-каналом о французской еде, моде и культуре. Ее видео были такими популярными, что она стала любимой гостьей зарубежных медиа. Мы пару раз попадали на одни и те же ужины, и с ней было весело.
Также за столом сидел Кристофер, старожил парижской гастрономической сцены, который начинал как автор «Путешествия класса люкс» несколько десятков лет назад, когда сотрудникам еще выдавали деньги на представительские расходы и британские зануды ухитрялись потратить их до последней копейки. Он, как обычно, был в рубашке из мягкой джинсы и твидовом блейзере. К счастью, он сидел на другом конце стола, иначе я точно напился бы под его занудный гундеж.
Тут же был еще один американец – Чад? Чед? Чак? – которого я едва узнал. И, конечно, сидящая возле меня Хлои… Mon dieu, она что-то с чем-то. Глаза как черные озера в свете круглой луны. Хотел бы я в них окунуться. Голым.
«Сосредоточься, Генри», – одернул я себя.
* * *Как только Хлои заняла последний свободный стул, в комнату вошел мужчина в элегантном костюме.
– Je m’appelle Max. Меня зовут Макс, – выпалил он в торопливой, высокопарной манере, словно у него были дела и поважнее, чем общение с нами. – Я работаю на мадам Дури.
Я уже встречал Макса и был в курсе, что он вечно занят. Хотел бы я знать, было ли что-то между ним и Карлой, что объяснило бы его манеру распугивать журналистов своим острым языком, но это было явно не моего ума дело.
Дядя Мишель говорил, что Карла любит, когда ее сотрудники напряжены и целеустремленны. Она не терпела идиотов и ратовала за субординацию – и это означало, что она, будучи главным боссом, требовала к себе полного уважения.
– Наверное, вы не догадываетесь, зачем мы пригласили вас сегодня вечером, – быстро продолжил Макс, переходя прямо к делу. – «У Дури» – самый любимый гурманами парижский ресторан. С 1970 года он удостаивался высших наград, и его обожают за классическую французскую кухню, где используют лучшие ингредиенты со всей заботой и вниманием к деталям. Блюда «У Дури» – сочетание блестящей работы поваров и калейдоскопа непревзойденных ингредиентов.