Вперед в прошлое 14 (СИ)

— Девки, шли бы вы домой, — ласково посоветовал Заславский.
— Шел бы ты…! — вызверилась на него Москва, сверкая глазками и делаясь похожей на крысу, загнанную в угол.
Только никто ее не загонял: вот дорога — уходи! Нет же, она кинулась на меня, рассчитывая, что я позволю расцарапать себе лицо. Ага, хрен вы угадали! Я вывернул ее руку, завел за спину, и Москва, заорав, брякнулась на колени. Хватило, нет?
  
Не хватило. Стоило отпустить ее, в атаку пошли они с бучихой, Шипа, наоборот, попятилась.
Памфилов с легкостью повалил Ольгу ничком и оседлал, прижимая к земле. Я взял Москву на удушающий и сам чуть не задохнулся от ее вони — и физической, и ментальной. Теперь я понял, почему спецназ в первую очередь отстреливает женщин-террористок. Потому что это машины убийства. Понимает, что не вырвется, а все равно бьется, царапается, брызжет слюной, сучит ногами, хрипит. Отпусти ее — снова кинется, потому я не отпускал, медленно сжимая рычаг и приговаривая:
— Как успокоишься, дай знать.
Где уж там! Бучиха встала, отряхиваясь, отступила назад, а эта продолжает бесноваться, правда, все слабее и слабее. Наконец она постучала мне по руке.
— Успокоилась? Если еще кинешься — нос сломаю, — пригрозил я, разжал руки и оттолкнул ее прямо на Шипу. Хрипя, она продолжала извергать проклятья, но больше не кидалась.
— Кто следующий? — проговорил я, оглядывая собравшихся. — Кто еще считает, что мы не должны с вами советоваться? Кто считает, что можно на нас безнаказанно наезжать?
Силин, поджав губы, смотрел в землю. Радеев тоже потупился. Армяне отошли в сторонку, типа они просто мимо проходили.
— Теперь пришла пора извиняться, — продолжил я. — Кто избивал Егора? Шаг вперед. Я все равно узнаю, и тогда будет хуже. Станете неприкасаемыми, никто вам руки не подаст — уж я позабочусь.
— Он может, — усмехнулся Крючок. — Ну, пацаны, не ссать!
Его все эти детские разборки веселили.
— По-моему, пришла пора извиняться, — ехидно улыбнулся Памфилов. — Так мне это видится. Все, кто напал на Мановара, пойдут к нему домой и покаются, а одному на выбор он набьет морду. В честном спарринге, конечно. А что он наваляет вам, рахитам, как Крысюку навалял, я не сомневаюсь.
Московчучка вскинула голову и окрысилась:
— А отсосать не хотите?
Алтанбаев закатил глаза, прям как моя Наташка, и сказал:
— Угомонись, Москва. Ну тупо же на сильного рыпаться — и огребать, рыпаться — и огребать. Ты ж как шавка себя ведешь, которую овчарка не перекусывает пополам просто потому, что не хочет.
— И ты, Егор, — прошептала она с такой скорбью, что мы чуть не расплакались. — Жополиз…
— Ах ты крыса! — Алтанбаев шагнул к ней, занеся руку.
Шипа схватила Москву и потащила прочь, что-то нашептывая. За все время Шипа ни слова не проронила.
Я обвел взглядом Силина, Радеева и армян.
— Ну, кто за наезд ответит? Не по-мужски это, толпой на одного.
— С бабами повелись, херни набрались, — говорил Хулио, который переместился к своим и что-то втолковывал армянам.
Ну, хорошо, хоть межнациональной розни у нас не будет.
— Бабы и есть, — просипел Зяма и плюнул под ноги Силину, который был на голову выше него, но не посмел воспротивиться.
— В последний раз спрашиваю: кто достаточно взрослый, чтобы взять на себя ответственность за свой шакалий поступок? — проговорил я, и вперед выступил Радеев.
— Что надо?
Рядом с ним встал Силин и, убедившись, что ничего страшного его не ждет — Рафик Аматуни. Девчонки удалялись с гордо выпрямленными спинами.
— Ну не дуры? — провожая их взглядом, сказал Алтанбаев, скребя в затылке.
У него за пару месяцев отросли светлые волосы, и он стал ну просто до неприличия напоминать Питта — девки, вон, аж сомлели, когда его увидели.
— Идем извиняться, — строгим тоном сказал я. — И готовьтесь, кто-то из вас получит в рожу.
— А они? — возмутился Рафаэль, указывая на девок. — Это они, вообще-то, все затеяли!
— Потом скажете им спасибо, — посоветовал Крючок и развел руками. — Ну не бить же их!
— Давайте, не тяните резину, — отрезал я и кивнул в сторону виноградников.
Провинившаяся троица, повесив головы, направилась к дыре в заборе, что вела на виноградники, а мы шли следом, будто конвой — за пленными. Самым веселым был Рафик, то ли он не особо виноват, то ли понял, что Хулио его отмажет, но это он ошибается.
Наши переговаривались, гадая, что же задумал Илья, раз собирает их не дома, а в центре, и пытались выпытать у меня, но я молчал. Да и Илья пока тоже ничего не знал, с ним мы условились сегодня встретиться в пять, за час до общего сбора, я подарю ему подарок, а он так все обставит, будто это он сам оплачивает банкет.
Вторую часть пути, когда мы двинулись в горку по дороге, вдоль желтеющих полос одуванчиков, я живописал, как быстро кто-то получит в рожу. Не потому, что мне так хочется или он должен поддаться, а из-за рахитства. Мы — крутые спортсмены, даже Алтанбаев это признал, а они — каличные доходяги, и сейчас Мановар это докажет в честном бою.
Жертвы воспрянули, поняли, что есть способ избежать казни, и стали доказывать, что одолеют Мановара.
До места мы добрались за десять минут.
— Где драться будем? — спросил Силин обреченно и огляделся.
— Тут есть брошенный дом, — сказал Памфилов. — Идем покажу. Бой будет во дворе.
Шли мы метров тридцать, остановились напротив добротного полутораэтажного дома с треснутым стеклом. Двор завалили сорванные ураганом ветки, которые никто так и не убрал, крыша, слава богу, уцелела. И синий дощатый забор целый. Наверное, хозяин в рейсе или где-то на заработках, даже краска с калитки еще не облезла.
Памфилов огляделся, отодвинул две доски, держащиеся только на верхних гвоздях, и мы один за другим последовали за ним, столпились во дворе, присыпанном хвоей, облетевшей с четырех огромных туй, и обломанными ветками.
— Ну че, я за Егором, а вы тут ветки уберите, — сказал Памфилов и улизнул.
— Так а вот это? — Силин копнул носком кеда хвою.
— Это не надо, мягче падать будет, — посоветовал я.
Минута — и стало относительно чисто. А еще через минуту Памфилов и Мановар пролезли к нам. Егора я видел вчера вечером, его щека была красновато-синей, на лбу алела ссадина, губа опухла, сегодня же отек сошел, синяки стали фиолетовыми. Еще ссадины были на ребрах, бедре и спине, они саднили, но драться не помешают, потому что не влияют на общее состояние.
Увидев обидчиков, он набычился, раздул ноздри и ринулся на врагов, но Димоны схватили его под руки, а я воскликнул:
— Стой! — И кивнул провинившимся.
Те сделали лица побитых псов, и Рафик оттарабанил:
— Егор… Мы это. Прощения просить пришли. Раскаиваемся, что так случилось. Виноваты, в общем.
— А ты тут каким боком? — процедил Мановар и уставился на Силина. — Ну че, говнарь шакалий? Как толпой бить, так смелый, а так язык в очко затянул?
— Я… виноват. Можешь вмазать. — Он зажмурился, шагнув вперед.
— Мало тебе будет. Вот если через строй пустить… — Мановар посмотрел на меня с надеждой, ему хотелось, чтобы обидчики пережили то же, что и он.
— Там вообще Москва заводила, — поделился я. — Через строй не надо. Я обещал честный бой, ты ж ведь в силах?
— А меня спросить? — Мановар от злости выкатил глаза, ткнул пальцем в Силина. — Вот ему — честный бой? Падали этой? Не заслужил он.
Осмелев, Силин еще шагнул вперед.
— Так ударь. Я понимаю, что заслужил.
Раскаивался ли он? Даже если нет, этот его поступок заслуживает уважения, одним словом — Силин. Радеев, вон, стоит, трясется и молится, чтобы пронесло.
  
Мановара аж трясло от злости.
Сглотнув и потупившись, Силин встал на колени.
— Я повел себя, как урод. Как шакал. Признаю это и, Егор, прости меня, пожалуйста.
Видя, что Мановар распаляется все больше, Радеев тоже встал на колени — типа расстреливайте меня! Стоящий чуть в стороне Рафик собрался преклонить колени, но Мановар остановил его взмахом руки.