Поступь молодого бога (СИ)
Скука. Безумная скука пронизывает все ее существование. Три другие царицы разъехались по своим имениям, пока их господин отбыл в Мемфис, но и от отсутствия соперниц не стало веселее. Нестройное бренчание музыкантов и заунывное пение жриц из знатнейших семей приводили Лаодику в полнейшую тоску.
— А в Энгоми сейчас скачки! — мрачно вздохнула она, раскладывая сотый за этот день пасьянс. — Что ж тут скука такая! Если бы не карты, я бы крокодилу в пасть бросилась. Эней, братец мой милый. Ты и впрямь бог, как люди говорят. Такую хорошую штуку придумал.
— Что у тебя выходит, доченька? — участливо спросила Гекуба, которой томление дочери было понятно. Она привыкла к неспешному существованию царского гарема, но здесь царицы даже ткачеством не занимаются. На то специальные мастерицы имеются.
— То сбудется, то не сбудется, матушка, — отбросила карты Лаодика и повернула голову на шум. Кто-то вошел в ее покои.
— Пусть живет воплощенная Хатхор, здоровая и сильная, — торопливо склонился управляющий дворцом. — Будет ли угодно царице принять второго жреца Амона, благочестивого Рамсеснахта?
— Пусть войдет, — кивнула Лаодика, которая мельком взглянула в зеркало. Нет, тушь не поплыла, а прическа не растрепалась. Она села в кресло, привычно превратившись в прекрасную статую.
Второму жрецу Амона на вид лет тридцать пять. На его плечи наброшена шкура леопарда, а на груди висит золотой амулет в виде глаза Гора. Он опирается на посох, символ жреческой власти. Он статен, крепок телом, а в его глазах мелькает огонек высокомерия, царапнувший гневом сердце Лаодики. Он совершенно искренне презирает ее, как презирает всех чужеземцев без исключения.
— Да живет царская супруга Нейт-Амон, владычица Обеих земель, — зычным голосом произнес Рамсеснахт, склонив голову, украшенную высоким париком. — Пусть будут здоровы дети, которых она подарила сыну Ра.
— И тебе желаю здравствовать, слуга бога, — спокойно ответила Лаодика. — Что привело тебя в мои покои?
— Беспокойство привело, госпожа моя, — выпрямился Рамсеснахт, глядя куда-то в район подбородка Лаодики. Презрительное высокомерие в глазах жрец погасил, но оно все равно выпирало из него непроизвольно. Задранный орлиный нос, поджатые губы, побелевшие пальцы, сжимающие посох, говорили сами за себя…
— Поведай мне о нем, — Лаодика растянула губы в любезной улыбке. — Мое сердце в печали оттого, что столь достойный муж беспокоится о чем-то.
— Моя госпожа покровительствует новому богу, пришедшему из диких земель, — перешел к делу Рамсеснахт. — Его жрецы проповедуют страшные вещи, повергающие основы. Они достойны того, чтобы их побили камнями.
— За что же? — захлопала ресницами Лаодика. — Неужели за то, что они бесплатно лечат людей и утешают вдов?
— Возможно, госпожа не знает, но они внушают этим вдовам неподобающие мысли, — гордо выпрямился Рамсеснахт. — Отступники распространяют ложные идеи, смущающие умы. Люди начинают подвергать сомнению то, что является незыблемым.
— Чего ты хочешь, достопочтенный? — прямо спросила его Лаодика. — Я не слишком разбираюсь в божественных делах, но ничего странного или постыдного в учении жрецов Сераписа пока не встречала. Они учат почитать власть, любить своих родителей и детей, добросовестно трудиться и возносить молитвы богам.
— Я хочу, чтобы они покинули Страну Возлюбленную, — жестко ответил жрец. — Чтобы они уплыли туда, откуда пришли, и забрали с собой свои грязные мысли.
— Почему бы тебе не поговорить с ними самому? — удивленно посмотрела на него Лаодика. — А еще лучше вот что! Я придумала! Посрами их в споре. Такой мудрец, как ты, камня на камне не оставит от их заблуждений. Если это заблуждения, конечно. Я всего лишь слабая женщина, мне не пристало разбираться в таких сложных вещах.
— Посрамить в споре? — непонимающе посмотрел на нее Рамсеснахт. — Моя госпожа изволит шутить?
— Нет, я совсем не шучу, — покачала головой Лаодика. — Вызови их на состязание в мудрости. Ты победишь, я это точно знаю. И тогда они убегут сами, поджав хвосты, потому что ты превратишь их в посмешище.
— Нет, госпожа моя, — ответил после раздумья жрец. — Такой особе, как я, не подобает спорить с этим отребьем.
— Тогда чего ты хочешь от меня? — пристально посмотрела на него Лаодика. — Ты просишь, чтобы я изгнала слуг бога, которого почитают на моей родине? Я тебе уже сказала, я всего лишь слабая женщина. Если даже такой умудренный знаниями служитель Амона боится, что проиграет… Ты ведь боишься, Рамсеснахт?
— Конечно же, нет, — недобро зыркнул на нее жрец. — Я ничего не боюсь. Но такой спор не только подвергнет сомнению то, чему я служу, но и уравняет меня с этими отступниками. А это недопустимо.
— Тогда я не знаю, чем тебе помочь, — с сожалением в голосе ответила Лаодика.
— Госпожа услышана, — сухо произнес Рамсеснахт. — Позвольте вашему слуге, исполненному печали, удалиться прочь.
Жрец ушел, а Лаодика, побарабанив пальцами по столу, встала и пошла в соседние покои.
— Заскучал, мой хороший? — она бросила горсть зерна голубю, воркующему в клетке, сплетенной из тонкой лозы. — Ты сейчас полетишь в Энгоми, к своей милой. Она, наверное, ждет тебя, как я жду своего мужа.
Лаодика взяла крошечный кусочек кожи и нарисовала на нем крест. Сестрица Кассандра должна узнать, что второй слуга Амона не такой дурак, как они надеялись.
— Ничего не вышло, но ведь попробовать-то стоило, — сказала Лаодика, любуясь тем, как счастливая птица взмыла к небу и описала круг над ее головой. — Это ведь мой муженек его расшевелил. Интересно, чем теперь ответит эта сволочь? А ведь он точно ответит…
* * *В то же самое время. Энгоми.
Огромная чаша ипподрома стала сердцем этого города. Сюда влезает тысяч двадцать народу, и что-то мне подсказывает, что моим потомкам придется надстраивать верхние ярусы. Пока что мы выровняли склоны холмов, засыпали промежутки между ними и выложили десять рядов каменных ступеней. Не бог весть какое чудо архитектуры, но на приезжих его вид действует ошеломляюще. Идеальный каменный овал ломает все шаблоны в их головах. Тут вообще сложно с правильными геометрическими фигурами. Их не так много встречается в нашей жизни. Энгоми — редкое исключение.
— Почтенные граждане Энгоми и гости столицы! — пророкотал глашатай, перед которым стоит огромный медный раструб. Из него льются усиленные металлом звуки. — Объявляется первый заезд! Четыре квадриги! Партии зеленых, синих, белых и красных! Я призываю вас к спокойствию! Сидите в своих секторах и не вздумайте их покидать! Напоминаю правила! Кто начнет драку, пойдет на пятнадцать суток отхожие ямы чистить. Кто вытащит нож, кистень или дубинку, поедет на год в медную шахту. Кто оружием кровь прольет, будет убит на месте! Колесницы! Ваш выход!
Восторженный рев поднял в воздух стаи птиц, облюбовавших окрестные деревья, и для этого были все основания. Я не поскупился, чтобы дать людям достойное зрелище. На поле выехали четыре квадриги, возницы которых одеты в цвета своих команд, а красоты неописуемой кони украшены разноцветными султанами из страусиных перьев. Эти лошади пришли из Фессалии, захваченной моим братом Элимом. На тамошних травах они растут куда крупнее, чем мы привыкли. Невесомые повозки с ахейскими колесами на четыре спицы прошли первый круг, чтобы разогреться. Крошечные жокеи приветственно подняли руку, вырвав из собравшихся людей восторженные крики. Этих парней в Энгоми знают все. Тощие, низенькие до того, что почти кажутся карликами, наши возницы — суперзвезды и записные сердцееды. Ни одна женщина не может устоять против их чар. Дамы перед самым финишем визжат как полоумные и порой даже падают в обмороки. Народ здесь южный, безумно темпераментный и азартный.
Колесницы заняли место на старте. Жокеи, обмотав поводья вокруг поясницы, приготовились начать разбег. Гонг! Резкий вскрик, и кони плавно побежали, понемногу набирая ход. Эти гонки лишь немногим отличаются от шахмат, ведь полный круг — это без малого пять стадиев, а таких кругов — двенадцать… Легче легкого запалить коней, которым нужно пробежать восемь километров. Это дело требует ювелирной точности и досконального знания физических кондиций своих четвероногих друзей.