Царь нигилистов 2 (СИ)

— Между прочим, не лишне, — сказал папа́. — По крайней мере, Никсе.
— А также финский, эстонский, литовский, латышский, грузинский, армянский, чеченский… Какие там у нас еще наречия?
— Это точно не нужно для правописания «ять», — усмехнулся царь.
— «Ять» не нужна, как и «ер», — сказал Саша. — Это лишний перевод бумаги и чернил. Это лишняя трата времени на заучивание бесконечных правил и корней. И вместо «и с точкой» можно везде писать просто «и».
— Еще есть «ижица», — заметил Никса.
— «Ижицу» я вообще ни разу не видел, — сказал Саша. — Это значит, что толка от нее еще меньше, чем от твердого знака на концах всех слов.
— «Ижицу» пишут в некоторых словах, — сказал царь. — Например, миро, синод, ипостась.
— Значит, везде заменяем на «и», — резюмировал Саша. — То есть моя реформа русской орографии состоит из четырех пунктов. Первое: вместо «ять» везде писать «е». Второе: «еры» на концах слов не писать вовсе. Третье: вместо «и десятеричного» везде писать «и восьмеричное». Четвертое: вместо «ижицы» везде писать «и».
— Все? — спросил папа́.
— По орфографии — да, — кивнул Саша.
— Саша, ты представляешь, каких затрат это потребует? Все учебники переписать, все книги перепечатать, всех учителей переучить, все документы перевести на новую орфографию. А для этого переучить всех чиновников.
— Это ничего не потребует, — возразил Саша. — Никаких дополнительных знаний и умений. Четыре пункта запомнить может каждый идиот. Никакие старые книги не нужно перепечатывать, они понятны. И никакие документы переписывать. Просто для начала разрешить писать в новой орфографии по желанию. И перевести обучение на новую орфографию. И новые книги печатать по-новому. Лет за двадцать перейдем. У нас не пожар.
— Вот это верно! — заметил царь. — Не главная задача. Сейчас на это нет времени.
— Я понимаю, — кивнул Саша. — Конечно, освобождение крестьян важнее. Но у Петра Великого как-то и на гражданский шрифт время находилось.
— Ладно, — сказал папа́, — давай договоримся так: ты пишешь мне записку про твою орфографическую реформу, и когда ты получаешь у Грота первую пятерку за диктант на «ять», я отдаю твою записку на отзывы в Министерство народного просвещения и Академию наук.
— О, Боже! — воскликнул Саша. — Опять эта бюрократия! Нужна же только политическая воля. Не думаю, что Петр Первый кому-то свои проекты на отзыв отдавал.
— Отдавал, — возразил царь. — Он был достаточно умным человеком для того, чтобы не считать себя знатоком всех наук.
— Хорошо, — вздохнул Саша. — Договорились.
— Это все проекты на сегодня? — поинтересовался царь.
— Нет, конечно! — сказал Саша.
— У него еще по физике три, — усмехнулся Никса.
— Никса, я всегда знал, что ты — гений, — польстил Саша.
— Физика? — удивился папа́.
— Не совсем, — возразил Саша. — Нам надо перейти на метрическую систему мер и весов.
— Заимствовать у французов?
— Да! Килограмм, метр, секунда. И их производные.
— Это потребует еще больших затрат, — предположил царь.
— Зато стократ окупится. Вместо нашего бардака с пудами, фунтами, золотниками, саженями и аршинами. Эти две архаичные системы: орфография с «ять» и отечественная система мер тормозят развитие страны не меньше крепостного права.
— Преувеличиваешь, — сказал папа́.
— Ненамного. Так мне писать записку?
— Пиши. Рассмотрю. После пятерки по физике.
— Договорились, — кивнул Саша.
— Все? — спросил папа́.
— Нет, — сказал Саша.
— Еще один глобальный проект?
  
Глава 24
 
— Нет, — успокоил Саша, — не такой глобальный, всего лишь замечание к нашей программе.
Никса посмотрел с любопытством. Володя насторожился.
— Я считаю, что нам надо вернуть русскую историю, — сказал Саша. — Не чужая ведь нам страна.
Никса усмехнулся. Володька тяжко вздохнул.
— У вас и так много занятий, — заметила мама́.
— Можно только мне, у меня нет всеобщей истории и географии России на немецком. Первое я еще могу понять. Немецкую географию я бы тоже понял. Совершенно необходимый для нас предмет: надо же Вюртемберг от Гессена отличать. С другой стороны, зачем, если нет русской истории?
 
— Август Федорович не считает русскую историю достойной изучения, — заметила мама́, урожденная Гессенская принцесса.
— А он ее знает? — поинтересовался Саша.
— Итак, Саша, ты считаешь, что вам надо вернуть русскую историю и географию России читать по-русски? — спросил царь.
— Да, папа́, все верно. География России по-немецки — это полный абсурд. Ведь все названия русские.
— Вам надо совершенствоваться в немецком, — сказала мама́.
— Я посоветуюсь с Зиновьевым, — пообещал папа́.
И перевел разговор на другую тему.
— В понедельник мы переезжаем в Царское село, — сказал он. — В Петергофе уже холодно. Мы и так на месяц задержались.
Про то, что царская семья ведет кочевой образ жизни, Саша уже знал. Собственно, Зимний дворец действительно был зимним: там жили с конца ноября по март. В апреле семейство переезжало в Царское село, в мае-июне — в Петергоф, а в августе — снова в Царское село. И где-то между переездами могли еще смотаться за границу, в Финляндию, в Москву или по монастырям — на богомолье.
— Совсем не холодно, — возразил Саша. — Я только освоился тут. Наконец-то знаю, где что. Где Сосновый дом, где капелла, где море, где библиотека. В Царском селе мне придется вспоминать все сначала!
— Подуют ветры с мора, — сказал царь, — и станет сыро и дождливо. Совсем ничего не помнишь?
— Там, кажется, лицей, — предположил Саша.
— Лицей давно не там, — вздохнул папа́. — Его перевели в Петербург еще до твоего рождения. Но здание осталось, конечно.
— Вроде бы там есть большой пруд и французский сад, — вспомнил Саша.
— Да, — кивнул папа́.
— А на берегу пруда — скульптура с девушкой с разбитым кувшином.
Про скульптуру Саша помнил из стихотворения Пушкина, но на этом его эрудиция кончалась.
— Есть скульптура, — подтвердил папа́.
— Но я не помню даже, где мы там жили!
— В Зубовском флигеле, — сказал царь.
Название не говорило Саше ровно ничего. Ну, кроме, конечно, ассоциации на Платона Зубова — последнего фаворита Екатерины Великой.
— Ничего, ты вспомнишь, — попытался успокоить папа́.
— У меня дела в Петергофе!
— Завтра будет день, — отрезал царь.
Уговорить Гогеля свозить его в Петергоф стоило Саше некоторого труда.
— Хорошо, Григорий Федорович, — наконец, сказал Саша, — не буду отнимать у вас время. Деньги у меня есть: возьму извозчика да сам поеду.
Гогель опешил и мигом приказал заложить ландо.
Было довольно жарко для осени, ярко светило солнце. Вдоль Петергофского шоссе тянулись пожелтевшие деревья Александрийского парка.
Первым адресом была аптека Ильи Андреевича Шварца.
Обитель бизнес-партнера несколько преобразилась с предыдущего визита. В окне справа от двери был выставлен огромный цветной плакат: пухленькая румяная девушка с голубыми глазами и пышными блондинистыми волосами в венке из лиловых цветов. Надпись под девушкой гласила:
 
«Величайшая потребность века, для дам и господ: новейшее французское средство для волос: шампунь „Княжеский“».
 
Средство было не совсем французским, но Саша верил в предпринимательский талант бизнес-партнера и решил не спорить.
По левую сторону от входа красовался другой плакат, тоже во все окно. Он повторял сюжет иллюстрации в «Колоколе», но был цветным и более реалистичным. Очередное творение будущего академика Крамского производило прямо замечательное впечатление, гораздо лучше газетного варианта. Под плакатом были слова:
 
«Небесный фонарик — незаменимое украшение для вашего праздника, впервые запущен на дне рождения государыни императрицы Великим князем Александром Александровичем».