Не прячьтесь от дождя
В коридоре послышались напряженные голоса, становившиеся все громче и громче. С безотчетной тревогой он распахнул дверь. На площадке стояла Яна с бутылкой сливовицы в руках и с пакетом румяных персиков. Три женщины: дежурная по этажу, администраторша и еще какая-то третья женщина преграждали ей путь.
— Что здесь происходит?
— Эта женщина пыталась пройти в ваш номер.
— Естественно. Я ее встретил с поезда, и мы должны поужинать после дороги. Что значит — пыталась пройти? Она просто ко мне шла.
— А вы знаете, сколько времени?
— Половина второго, я полагаю. Но какое это имеет значение?
— После одиннадцати вход в чужие номера воспрещен. Существует порядок. Это говорила та самая администраторша, которая утром заставляла Николая Николаевича переписывать анкету.
— То есть что вы такое говорите? Человек с поезда… Голодный… Какое ваше дело, в конце концов? Может быть, это моя жена.
— В ваших паспортах нет регистрации брака, мы уже проверяли. После одиннадцати вечера в чужих номерах оставаться нельзя. Так что расходитесь по своим номерам. Не устраивайте ночного скандала.
— Это вы устраиваете скандал…
— Гражданин, есть порядок, и нарушать его мы не позволим. Расходитесь по местам, а то я позову милицию. У нас при гостинице дежурит милиционер.
Николай Николаевич посмотрел в глаза говорившей все это женщине и вдруг увидел в ее глазах прыгающие зайчики такого злорадства, такого наслаждения безысходностью его положения, такое упоение властью, такую месть за собственное, может быть, одиночество, за пустоту жизни, за то, что никто и никогда не приедет вот так же встречать ее из другого города… Нет, эту стену не прошибешь никакой пушкой. Бессильная ярость поднялась в груди Николая Николаевича, и сразу потемнело в глазах. Он понял, что, если сейчас же не повернется и не уйдет в свой номер, может произойти непоправимое. Дрожащими губами (как в детстве, перед тем как заплакать от несправедливой обиды) он сказал все же Яне, что все будет хорошо и чтобы она шла к себе. И если бы не стакан коньяка, выпитый жадно и залпом, то, может быть, он и разревелся бы вслух и в голос, точь-в-точь как это случалось в детстве при вопиющей по отношению к нему несправедливости и горькой обиде.
1982
ЛУГОВАЯ ГВОЗДИЧКА
Ничего не может быть лучше летнего утреннего купанья. Я бы сказал — раннеутреннего купанья. В девять часов — уже не то, даже в восемь часов — уже не то. Надо встать в шесть, не позже семи. И ведь как это у нас получается? О многом теперь с возрастом, то есть с опытом, мы знаем: надо делать то-то и то-то, так-то и так-то. Знаем и все-таки не делаем. Много раз, встав рано утром… Впрочем, я беру только деревенские утра, те, что на природе, среди природы, ибо не все ли равно, когда встать в городе в четырех стенах городской квартиры? Для заострения мысли возьмем крайний случай и спросим себя: не все ли равно, когда проснуться и встать, скажем, в тюремной камере?.. Итак, много раз, встав рано утром, по дороге на речку или в лес я, захлебываясь от восторга и ликованья, даримых мне летним утром, думал: зачем же такие утра ты сам себе даришь так редко? Почему спишь, почему пропускаешь? И сколько их ты уже невосполнимо пропустил?
В то лето (я жил тогда в деревне со своей старшей сестрой) я взялся за ум, проявил твердую волю и стал ежедневно ходить на речку купаться не позже семи часов. Кроме того, я взял за твердое правило ходить босиком, как бы ни обильна и ни анестезирующе холодна, то есть до онеменья ног холодна ни была роса. Проведешь ногой по траве, а с ноги — ручьи. А роса не просто роса, но сверкает под косым раннеутренним солнцем. И вот свидетельствую: ничего не может быть лучше летнего утреннего купанья.
Теперь очень сильно изменилось наше маленькое — в сорок домов — село. Я уж не беру внешний вид с почерневшей, разваливающейся, как говорится, на корню кирпичной церковью, с зарослями крапивы и горьких лопухов вокруг нее, но переменилось и население села. Коренные жители в большинстве умерли, молодежь разъехалась в города. В село — пока оно было так называемой центральной усадьбой колхоза — понаехали из окрестных, исчезающих с лица земли деревенек чужие люди. А тут еще решили где-то там, наверху, и стали поселять у нас отбывших тюремные сроки уголовников. Надо же кому-то работать и в деревне, а работать — некому.
Впрочем, эти совсем уж чужие, посторонние люди не задерживались надолго в селе, они исчезали куда-то так же внезапно, как и появлялись. Только один из них поселился в доме не очень еще пожилой вдовы и живет уже не пятнадцать ли лет. Этот, можно сказать, пустил корешки, можно сказать, укоренился, осел.
Из всех этих своеобразных и временных поселенцев запомнилась мне одна пара, запомнилась потому, что женщина в этой паре была неудержима на мужскую любовь. Муж ее однажды у водопроводной колонки (раньше это было бы у колодца) кричал громко, явно рассчитывая на слушателей:
— Ну и что — моя баба гуляет? Значит, хорошая баба, если всем нравится.
Помнится, меня слегка удивила эта своеобразная философия мужа, у которого гуляет жена.
Этот-то крик мне запомнился от их недлительного пребывания в нашем селе. А куда их (едва ли не сибиряков по происхождению) унесло дальше ветром нашей действительности, вернее сказать, винегретным перемешиванием нашей действительности — не знаю.
Пока была в нашем селе центральная усадьба колхоза и тянулись в село люди из окрестных исчезающих деревенек и даже вот присылали еще людей со стороны, колхоз понастроил домов для приезжих, которые он мог просто отдавать на время, как если бы квартиры, а мог, вероятно, при желании поселившейся в нем семьи — продать. Двухквартирные дома, типа финских, могли заселяться двумя семьями или несколькими одинокими людьми, тогда получалось уж вроде как — общежитие.
(Забегая вперед — и поскольку это не важно для рассказываемого эпизода — скажу, что, когда мы, наше село, перестали быть центром колхоза, когда нас присоединили к колхозу имени Ленина в селе Рождествене, в десяти километрах от нас, и мы сразу сделались окраинной, удаленной от центра «бригадой», все сразу в селе затихло, заглохло, пустуют и эти понастроенные колхозом резервные дома, пустуют и обрастают вокруг крапивой и лопухами.)
Да, вот и в этом изменилось село, и не могу сказать, что к лучшему. Раньше, в годы моего детства, — как? Сразу за двором (а двор под одной крышей с домом) начинаются огород и сад. Все это небольшое (так называемый приусадебный участок), но ухоженное. Гряды так гряды, яблоня так яблоня. У разных хозяев бывало по-разному. У одних сначала гряды, а потом уж сад, у других наоборот. И вот через эти огород и сад — тропочка. Она приводит к заднему тыну. Калитка. Через нее выходишь на залог, как правило уже не огороженный, разве что пряслом. Залог — это задняя часть усадьбы, оставляемая нетронутой ни заступом, ни плугом. Там растет только трава, которая будет своевременно скошена и превращена в сено. Но вот сейчас возник у меня вопрос: почему трава там луговая, а не как, скажем, на улицах села, поросших мелкой травкой. На залоге высоко вырастают горец, ромашки, тмин, козлобородник, купальницы, фригийские (красные) васильки. Подсевались ли когда-нибудь эти залоги специально покосными травами, или вся земля некогда была цветущим лугом? А потом уж вблизи человека и вокруг его жилья травы эти, высокие, росистые, ярко-разноцветные, вымерли, а на их месте зеленой щеточкой (зеленым плотным ковриком) разрослись спорыш да американская ромашка, без лепестков, но только с желтенькими пупышками. А совсем у дворов — крапива.
Как бы то ни было, сразу за тыном сада-огорода (огорода-сада) — залог. За залогом — картофельник. (Но могло быть и наоборот: сначала за садом картофельник, а потом уж залог.) А потом сразу за обрезом усадьбы и вся остальная земля с холмами, перелесками, с лугами, но уже обширными, с оврагами, тоже кипящими разноцветьем в летнюю пору. И вот сразу от своей усадьбы человек видел ничем не загороженное, ничем не заставленное, ничем не замусоренное земное раздолье. Тропинка к речке среди зеленой травы, тропинка к кладбищу, тропинка (наискосок) к соседней деревеньке, прячущейся за сосновым перелеском. Теперь, пока доберешься (ногами ли, взглядом ли) до чистого-то земного раздолья, надо миновать еще разные строения, дополнительная печаль смотреть на которые состоит в том, что они оказались никчемными и теперь заброшены. Размахались в планах: реконструкция села, строительство центральной усадьбы. Даже план этой реконструкции висел в колхозной конторе, у председателя в кабинете. Этакие беленькие кубики среди кучерявой зелени. Я поглядел на него и ахнул. Не говорю про остатки церкви, своего собственного дома не обнаружил на генеральном плане реконструкции. Кое-чего успели построить: столовую, баню, например. Оштукатурили снаружи эти продолговатые, сараевидные здания. Но очень скоро сама по себе отпала нужда и в столовой и в бане. Некого кормить, некому мыться. Но глаза эти здания мозолят, когда выходишь из села, чтобы встретиться с этим самым земным раздольем. Длинное здание школы, левее столовой и бани, тоже пустует уж сколько лет. Ну, правда, когда привозят летом в автобусах студентов на сельскохозяйственные работы, там, в школе, ночуют студенты, обмусоривают землю вокруг бывшей школы разными целлофановыми упаковками, фольгой, бумагой, консервными банками, клочьями ваты, а то и пустыми бутылками.
