Не прячьтесь от дождя
Одна из машин притормозила, и через несколько минут они были дома. «Спокойной ночи». — «Спокойной ночи». И вот он опять один в своих апартаментах. Действительно — конец эпизода.
…Николай Николаевич не ждал от себя такой яростной вспышки ревности. Подумаешь, знакомство в доме отдыха… Но и она хороша. Мало ли что Спартак и бронзовое лицо. Все же она пришла с ним, с Николаем Николаевичем, согласилась пойти с ним, и, значит, накладывало это на нее какие-никакие этические обязанности, чтобы не бросаться на первого встречного. Надо было высказать ей все это. Напрасно так скоро разошлись. Да и не уснуть теперь все равно.
Николай Николаевич вышел опять в лунную ночь. Немедленно увидеть опять Яну сделалось для него — как выдернуть болезненную занозу. Встав перед трехэтажным домом, в котором были погашены уже все огни, он высчитал, начиная от края, окно Яны, в котором тоже не было света. Он стал поднимать с земли мелкие камешки и кидать их в окно. Два камешка глухо ударились о стену, а третий звонко стукнулся о стекло, потом пятый, седьмой. Загорелось несколько окон справа и слева, там и тут болгары начали выходить на балкон, но окно Яны оставалось темным и не подавало признаков жизни, дальнейшее упорство приобрело бы черты скандала. Делать было нечего, приходилось смириться и отступить. Кипела в сердце злая горечь, обида. Сияла лунная ночь. Благоухали темно-красные (черные под светом луны) проклятые розы. «Да уж не влюбился ли я?» — подумал про себя Николай Николаевич. Но эта мысль показалась ему смешной, и он, придя домой, кое-как успокоился. Впрочем, возможно, «Плиска» в сочетании с последующим «Маврутом» (а перед этим было еще и немецкое пиво) поспособствовали тому, что он уснул — быстрее, чем полагал.
…Еще сидя в «Морском драконе», они уговорились быть завтра утром у моря, в семь утра. Но для этого Николай Николаевич должен постучаться в дверь Яны и разбудить ее: сама она ни за что не проснется.
«Ну нет! — думал Николай Николаевич. — Не только разбудить и позвать на пляж… целый день никакого внимания. При встрече кивнуть головой, и все. Не разговаривать. Пусть знает. Остается у нее три дня? Ну и пусть. Тем хуже для нее. Перестрадать, но выдержать характер. Пусть знает!»
Ровно в семь Николай Николаевич пришел на пустой пляж. Утро было — из всех предыдущих утр. Полное безветрие, полная тишина. Тихую, даже и тихонько не плещущуюся воду, гладкую синеву ее местами лизали белые клочья тумана. Солнце появилось без дымки, яркое, и сразу начало, хоть и очень легко, пригревать. «Дура, — думал Николай Николаевич, — потерять такое утро. Такого второго, может, в жизни больше не будет. Дура». А может, все же разбудить ее — дуру? Ведь целый день придется страдать. Выдержать характер, наказать ее, но и страдать самому. Или сделать вид, что ничего не случилось, как и на самом деле ведь ничего не случилось. Уговор разбудить ее не отменялся и остается в силе. И будет это прекрасное утро, и вместельное купанье в этой тихой воде, и день пойдет своим чередом. «Не люблю страдать, — говорил себе Николай Николаевич в похожих случаях. — Знаю, что надо выдержать характер, забыть, выкинуть из ума и сердца, но страдать… не люблю. Пусть образуется все само собой — разовьется, так разовьется, а не разовьется, так не разовьется, но пусть все постепенно сходит на нет. Рвать — больно. Ради чего мучиться и терпеть боль? Не люблю страдать».
Прямо в плавках Николай Николаевич взбежал по холодной лестнице и решительно постучал в дверь. Ответила Богомила.
— Скажите Яне, что пора вставать и что я ее жду на пляже.
Минут через десять на лестнице появилась Яна в коротеньком и безрукавном махровом ярко-зеленом халатике. Смуглые красивые руки да смуглые длинные ноги.
— Извините, конечно. Может, не надо было будить. Но такое утро… Я подумал — жалко его пропустить. Извините…
— Что вы! — ответила Яна как ни в чем не бывало. — Я вам очень благодарна. Я никогда еще не была на море так рано. Действительно — какое утро. Поплыли?..
В предобеденные часы он опять засунул за дверную ручку колючую большую красную розу.
В последний вечер перед отъездом Яны в Софию они сидели на том же самом диване, что и в первый день их знакомства, под тем же ореховым деревом, перед той же полной светлой луной, в тишине того же сада. Но сидели они немного уж по-другому. Николай Николаевич легко обнимал Яну за плечи, а ее головка покоилась у него на левом плече. Николай Николаевич по праву и долгу инициативной стороны хотел было даже поцеловаться с Яной, но она сказала «не надо». Причем Николай Николаевич понял, что это не из приличия и кокетства, но что это ее решение. «Встретимся там, у нас», — не менее убежденно добавила Яна.
— Да, скажите, — вдруг вспомнила она, — это вы приносили каждый день розы и засовывали их за дверную ручку?
— Ну… а вы думали?
— Я думала, что кто-нибудь приносит их Богомиле. Спрашиваю у нее, а она смеется. Спасибо. — Яна потянулась и сама чмокнула Николая Николаевича в щеку. — Мне никто никогда не дарил таких роз. И притом — ежедневно… А все-таки странно устроен мир. Несколько дней назад мы совсем не знали друг друга. Потом это кино…
— Я сказал бы, скорее, телевизор. Когда я сел в темноте около вас и посмотрел, а вы в это время тоже повернулись ко мне, и мы посмотрели друг на друга…
— А теперь я держу голову у вас на плече. И — посмотрите, какая ночь. Вот все говорят: целесообразно, целесообразно. Но если только одна целесообразность, то зачем же еще и — красиво?..
— Ну… — решил поддразнить собеседницу Николай Николаевич. — Как вы знаете, то есть как нас с вами учили в школе, все, что мы видим, это случайные комбинации химических элементов, атомов и молекул.
— И те прекрасные розы, которые вы засовывали за дверную ручку?
— И даже вы сами.
— Увольте!.. Современная кибернетика заглядывает в такие бездны…
— Современная генетика, представьте, тоже.
— Мы, — продолжала Яна, воодушевляясь, — создаем искусственный мозг, разные ЭВМ, размещаем этот «мозг» в десятиэтажных коробках. Уж мы-то знаем, что миллионы проводочков случайно никаким образом и никогда ни во что путное соединиться не могут. Нужна схема, нужны математические законы. А потом мы переводим взгляд на собственный мозг, построенный по тем же законам, по науке, но только в миллиард раз совершеннее наших машин и упакованный в миниатюрной коробочке… Кило пятьсот… Нет, тут либо чудо, либо наука.
— Предпочитаю второе. Но вообще-то, если говорить о разумном, программирующем начале в природе (только не думайте, что я говорю о седобородом боге, сидящем на облаке и пускающем стрелы), то происходит удивительная метаморфоза. Богомольные старушки все больше сомневаются (космонавты летали и никого не увидели), а ученые — кибернетики, генетики, астрофизики, ядерники — приходят к мысли о том, что исключение разумного начала из природы и вообще из вселенной — это абсурд.
— Невежда рассуждает очень просто. Если в природе существует высшее разумное начало, разум короче говоря, то почему же его нельзя увидеть?
— Как это нельзя? — искренне удивился Николай Николаевич.
— Я говорю словами невежды, который рассуждает очень просто.
— Ну и ответьте ему тоже просто. Очень и очень просто. Вот сидит со мной в одной комнате человек. Разум у него есть? Есть. Мысли, порождаемые этим разумом, есть? Есть. А увидеть их можно? Мысль материальна, как нас учили в школе. Но если она материальна, то почему же ее нельзя увидеть?
— Можно.
— Да, можно. Вот человек, сидящий со мной в одной комнате, полез в карман за сигаретой. Значит, у него появилась мысль закурить. Он берет бумагу и ручку. У него возникла мысль написать письмо. Он пишет. Излагает свои мысли на бумаге. Теперь мы его мысли видим воочию, читаем. Потом он берет пластилин и лепит из него дачный домик. Этот домик сначала родился в мозгу, но мы никаким образом не могли его увидеть, пока человек не взял пластилин и не вылепил этот домик. Теперь мы видим то, что было для нас невидимо.