Не прячьтесь от дождя

— Пить не умеют, вот и все, — выручил меня другой сосед. — Какие они против нас питоки. Да ему ежели вот этот тонкий стакан — его и под столом не найдешь.
— Слабаки.
— Теперь понятно. А то я все думал, почему же такое — за границей не запивают. Конечно, ежели двадцать грамм, их и во рту не найдешь. Это даже смешно, двадцать грамм водой запивать или, скажем, ситром. Двадцать грамм — это курам на смех, разве это питье?
  
Между тем было налито по второму. Караси на сковороде поредели. Но все еще тянулись к ним руки пирующих. Пятнадцать человек не могли усесться близко к сковороде, руки тянулись издалека. Приходилось поддевать карася вилкой, класть его на левую ладонь, нести к себе и не торопясь расправляться.
После второго стакана заговорили все сразу. Я тоже что-то пытался говорить, но сосредоточиться на чем-то одном было невозможно. Каждый вел свою линию. И казалось каждому, что его не поняли, не услышали, и нужно сказать все сначала, еще один раз, громче прежнего.
Справа от меня оказался старик Андрей Николаевич. Он воевал, наверное, еще в первую германскую, однако, хлебнул и второй войны. И теперь, выпив, блаженно улыбался, смотрел на все умиленными слезящимися глазами. Время от времени он припадал к моему плечу и сладко и напевно, почти шепотом, доверительно просил.
— Володя, Володя, уж я тебя прошу… ни о чем не прошу, а только одно… Ты уж посодействуй там, где нужно, чтобы… — тут старик делал выразительную паузу и с ликованьем в голосе завершал: — Чтобы мир — во всем мире!
Невоевавший парень привязался к пожилым фронтовикам с идеей, которая казалась ему сейчас самой главной:
— Мужики, пускай я не воевал, но я вас все равно осуждаю. Вы воевали? Воевали. Ордена и медали у вас есть? Есть. А где они?
Действительно, на пиджаках и рубахах фронтовиков не было не только медалей с орденами, но даже орденских планок.
— Я спрашиваю, где ваши медали и ордена? Пускай я не воевал, но я скажу… Вы должны сейчас надеть все медали и ордена и устроить в селе парад.
— Да сиди уж ты, какой тебе парад, если нас всего шесть человек. Ну какой парад?!
— Все одно! Пусть и шесть! Вы должны сейчас надеть все ордена и пройти по селу мимо правления колхоза или мимо клуба, чтобы все как следует и чтобы состоялся парад.
В шутку парня спрашивали:
— Ладно, пущай парад. А кто его будет принимать? Ты, что ли? Становись на крыльцо, а мы все мимо тебя пойдем. Ну, отвечай, голова садовая, кто будет принимать наш парад?
— Старший по возрасту, вот кто, — нашелся парень. Разговор отвлекся. То он переходил на горох, который посеяли около леса, и теперь мальчишки будут из леса творить на горох набеги. То на сухую погоду, которая установилась в этом году слишком рано. Так и шло.
— Подумаешь, пожалел, что мальчишки горохом попользуются. Ну и пусть пользуются. Витамины.
— Нет, мужики, вы неправильно делаете. Я бы на вашем месте все ордена и медали…
— Володя, Володя, ты уж посодействуй там, где нужно…
— А пруды наши давно пора бы почистить. Разве это карась? Это заморыш какой-то, а не карась.
Тут вдруг вскочил Александр Иванович, который, когда выпьет, делается очень чувствительным.
— Мужики, мужики, о чем вы говорите, опомнитесь! Горох, пруды, караси… Разве об этом надо сейчас говорить… Вьетнам гибнет!
На этих словах Александр Иванович вдруг ударил себя в грудь кулаком. Однако ничто уже не могло сосредоточить разговор в одной точке и вынести его в одну линию. Говорили по-прежнему кто во что горазд.
— Горох! Да, бывало, горох нарочно около дороги, чтоб детишкам удобно было лакомиться.
— Бульдозер в колхозе есть, долго ли ему овраг перекрыть. Да это ему — тьфу, пустяк!
— Еще Глебов хотел…
— Вот я и говорю, вы неправильно поступаете. Нужно устроить парад, пройти мимо правления колхоза…
— Володя, Володя, нам ничего больше на нужно, ни о чем не просим, только одно… ты уж посодействуй, чтобы… чтобы мир во всем мире.
— А пруды мы почистим, будут как зеркало, лучше новых.
— А гусей и уток раньше держать запрещали, было постановление на миру, на сходке, они портят траву и воду.
— Мужики, мужики, опомнитесь, о чем вы!.. Какие гуси, какая трава…
И опять не удалось Александру Ивановичу повернуть разговор на Вьетнам. На некоторое время, что вполне естественно, переключились на фронтовые воспоминания.
— Я сначала в истребительном батальоне был. Дадут бутылку с горючей смесью, танки…
— А мы подходим к озеру Балатон, берег крутой, высокий…
— Концлагерь разбили. Ворвались, а там скелеты…
— Неправда, немцы бы их сожгли.
— Живые скелеты, не понимаешь? Которых истребить не успели. На коленях ползут, обниматься лезут, а нам жуть.
— А я всю войну в партизанах был, в Белоруссии. Потом наша армия подошла.
— А что, мужики, Америка с Англией на нашей стороне воевали, наверно, и у них жертвы были.
— Какая война без жертв?
— А сколько примерно американцев и англичан за всю войну полегло?
Мужики поглядели в мою сторону. Мне где-то попадались на глаза цифры, и я запомнил.
— Американцы потеряли двести пятьдесят тысяч человек, англичане — триста тысяч.
— За всю войну?
— Да, за всю.
— Не может быть.
— Почему же не может?
— Как же так?! Вместе воевали, заодно, одних и тех же немцев били. У нас двадцать миллионов человек, а у них двести пятьдесят тысяч. Не может быть!
— Слушай, что тебе говорят. Чай, он (это про меня) не сам придумал, подсчитано.
— А ежели немцы?
— Что немцы?
— Сколько мы немцев положили за всю войну?
— А немцев четыре с половиной миллиона.
— Н-да, а ты говоришь…
Разговаривая, постепенно, отсели от газет и сковороды. Старик, успокоившись, блаженно, тихо заснул. Женщины вдруг запели «Златые горы». Запели громкими, не очень слаженными голосами, но все-таки песня пошла. Я подумал: вот ведь какая судьба. Никто не знает: кто написал эту песню — «Златые горы», слова и музыку. Один ли автор, два ли. Но если два, то оба вполне безымянны и неизвестны. И все-таки каждая деревенская свадьба, каждый деревенский праздник, — вернее, музыкальная и песенная часть каждой пирушки, — начинается с этой песни. Если есть гармонист и если после всех разговоров он растянет мехи гармони, то обязательно с этой песни, с этой залихватской запевки:
 
 
Когда б имел златые горы
 
И реки полные вина,
 
Все отдал бы за ласки, взоры,
 
Чтоб ты владела мной одна.
 
 
Если нет гармониста, а одни только певуньи, то и они начнут с этой песни и будут, закрыв глаза, полупоя-полукрича, в подробности сообщать:
 
 
Умчались мы в страну чужую,
 
А через год он изменил.
 
Забыл он клятву роковую,
 
Когда другую полюбил.
 
 
И за что этой песне такая честь?! И мелодрама, и, как сказал бы иной городской интеллигент, непролазная пошлость, а вот поют и поют на всех вечеринках и на всех свадьбах, поют с упоением, надрывая голоса, стрясая стены, если дело происходит в стенах.
 
 
Не плачь напрасными слезами,
 
Постой немного под окном.
 
С пустой котомкой за плечами
 
Ты не войдешь в отцовский дом.
 
 
— Мужики, мужики, не дело. Давайте теперь какую-нибудь фронтовую.
— Правильно, правильно, фронтовую. «Землянку» давайте.
  
— Обязательно «Землянку».
Запели «Землянку». Однако петь ее оказалось труднее, чем «Златые горы». Песня шла вразнобой, но все же хватило выдержки, допели до конца… А потом кто-то завел «Враги сожгли родную хату…», и опять ударили дружно, согласно. Я даже не ожидал — будто разом протрезвели все.