Не прячьтесь от дождя

  
Владимир Солоухин
 
НЕ ПРЯЧЬТЕСЬ ОТ ДОЖДЯ
 
Рассказы разных лет  
 
 
 
 
 
 
 
Не прячьтесь от дождя! Вам что, рубашка
 
Дороже, что ли, свежести земной?
 
В рубашке вас схоронят. Належитесь.
 
А вот такого яркого сверканья
 
Прохладных струй, что льются с неба (с неба!),
 
Прозрачных струй, в себе дробящих солнце,
 
И пыль с травы смывающих,
 
И листья
 
Полощущих направо и налево,
 
Их вам увидеть будет не дано.
 
 
 
 
Смотреть на дождь? Какая ерунда!
 
Сто раз я видел море на картинах,
 
А толку ни на грош.
 
Где запах моря?
 
Где бархатная ласковость его?
 
Где мощь его, когда волну прибоя,
 
Сто тысяч тонн дрожащей синевы,
 
Оно поднимет кверху, как в ладонях,
 
И понесет,
 
И выплеснет на берег,
 
И с ног сшибет, и в пене погребет…
 
Где соль его?
 
 
 
 
Итак, долой картины!
 
Долой
 
На дождь гляденье из окна!
 
Жить надо всем.
 
Глазами жить — убого.
 
Жить надо кожей, ртом и нервом каждым,
 
И каждой клеткой, что пока жива,
 
Пока способна слышать влагу моря.
 
Жить надо всем.
 
Уже дождя мне мало.
 
Я в сад бегу, и тонкие деревья —
 
Рябину,
 
Вишенье,
 
Цветущую сирень —
 
Стряхаю на себя, усиливая дождь.
 
Деревьев мало мне!
 
Пульсируя упруго,
 
То льющаяся в звонкое ведерко,
 
То ветром относимая капель
 
Мне рушится на голову и плечи.
 
Капель, даешь капель!
 
Она мне заливает
 
Глаза, и нос, и рот,
 
Глаза, и нос, и рот…
 
 
 
 
Но сквозь капель я все-таки хватаю,
 
Вдыхаю, как могу лишь, глубоко
 
Дождем промытый, пахнущий сиренью
 
И чуточку железом ржавой крыши
 
(Ведь все же с крыши падает капель)
 
Большой
 
Земного воздуха глоток.
 
 
  
   
КАРАВАЙ ЗАВАРНОГО ХЛЕБА
 
По ночам мы жгли тумбочки. На чердаке нашего общежития был склад старых тумбочек. Не то чтобы они совсем никуда не годились, напротив, они были ничуть не хуже тех, что стояли возле наших коек, — такие же тяжелые, такие же голубые, с такими же фанерными полочками внутри. Просто они были лишние и лежали на чердаке. А мы сильно зябли в нашем общежитии. Толька Рябов даже оставил однажды включенной сорокасвечовую лампочку, желтенько светившуюся под потолком комнаты. Когда утром мы спросили, почему он ее не погасил, Толька ответил: «Для тепла…»
Обреченная тумбочка втаскивалась в комнату. Она наклонялась наискосок, и по верхнему углу наносился удар тяжелой чугунной клюшкой. Тумбочка разлеталась на куски, как если бы была стеклянная. Густокрашеные дощечки горели весело и жарко. Угли некоторое время сохраняли форму то ли квадратной стойки, то ли боковой доски, потом они рассыпались на золотую огненную мелочь.
Из печи в комнату струилось тепло. Мы, хотя и сидели около топки, старались не занимать самой середины, чтобы тепло беспрепятственно струилось и расходилось во все стороны. Однако к утру все мы мерзли под своими одеялишками.
Конечно, может быть, мы не так дорожили бы каждой молекулой тепла, если бы наши харчишки были погуще. Но шла война, на которую мы, шестнадцатилетние и семнадцатилетние мальчишки, пока еще не попали. По студенческим хлебным карточкам нам давали четыреста граммов хлеба, который мы съедали за один раз. Наверное, мы еще росли, если нам так хотелось есть каждый час, каждую минуту и каждую секунду.
На базаре буханка хлеба стоила девяносто рублей — это примерно наша месячная стипендия. Молоко было двадцать рублей бутылка, а сливочное масло — шестьсот рублей килограмм. Да его и не было на базаре, сливочного масла, оно стояло только в воображении каждого человека как некое волшебное вещество, недосягаемое, недоступное, возможное лишь в романтических книжках.
А между тем сливочное масло существовало в виде желтого плотного куска даже в нашей комнате. Да, да! И рядом с ним еще лежали там розовая глыба домашнего окорока, несколько белых сдобных пышек, варенные вкрутую яйца, литровая банка с густой сметаной и большой кусок запеченной в тесте баранины. Все это хранилось в тумбочке Мишки Елисеева, хотя на первый взгляд его тумбочка ничем не выделялась среди четырех остальных тумбочек: Генки Перова, Тольки Рябова, Володьки Пономарева и моей.
Отличие состояло только в том, что любую нашу тумбочку можно было открыть любому человеку, а на Мишкиной красовался замок, которому, по его размерам и тяжести, висеть бы на бревенчатом деревенском амбаре, а не на столь хрупком сооружении, как тумбочка: знали ведь мы, как ее надо наклонить и по какому месту ударить клюшкой, чтобы она сокрушилась и рухнула, рассыпавшись на дощечки.
Но ударить по ней было нельзя, потому что она была Мишкина и на ней висел замок. Неприкосновенность любого не тобой повешенного замка вырабатывалась у человека веками и была священна для человека во все времена, исключая социальные катаклизмы в виде слепых ли стихийных бунтов, закономерных ли революций.
Отец Мишки работал на каком-то складе неподалеку от города. Каждое воскресенье он приходил к сыну и приносил свежую обильную еду. Красная, круглая харя Мишки с маленькими голубыми глазками, запрятанными глубоко в красноте, лоснилась и цвела, в то время как, например, Генка Перов был весь синенький и прозрачный, и даже я, наиболее рослый и крепкий подросток, однажды, резко поднявшись с койки, упал от головокружения.
  
Свои припасы Мишка старался истреблять тайком, так, чтобы не дразнить нас. Во всяком случае мы редко видели, как он ест. Однажды ночью, проснувшись, я увидел Мишку сидящим на койке. Он намазал маслом хлеб, положил сверху ломоть ветчины и стал жрать. Я не удержался и заворочался на койке.
Может быть втайне я надеялся, что Мишка даст и мне. Тяжкий вздох вырвался у меня помимо воли. Мишка вдруг резко оглянулся, потом, напустив спокойствие, ответил на мой вздох следующей фразой:
— Ну ничего, не горюй, как-нибудь переживем.
Рот его в это время был полон жеваным хлебом, перемешанным с желтым маслом и розовой ветчиной.