Метод Чарли (ЛП)

— Уильям. Удобно ли сейчас задать вам несколько вопросов?
Нет, леди. Это, блядь, неудобно. Я собираюсь встретиться с одним из самых сильных соперников в нашей конференции.
— Конечно, — вру я.
Она прикрепляет маленький микрофон к воротнику моей формы, затем выходит из кадра, когда объектив камеры фокусируется на мне. Я ожидаю простого вопроса.
— Скажите, Уильям, считаете ли вы дедовщину необходимой частью сплочения команды или это устаревшая и вредная традиция?
  
Это был не простой вопрос.
Я подавляю раздражение.
— Мы не практикуем дедовщину в Брайаре. Никакую, насколько мне известно.
— Значит, вы не сталкивались с ритуалами дедовщины за три года здесь?
— Нет.
Марджори бросает мне ещё один сложный вопрос.
— Хоккей известен своей физической агрессией. Как вы думаете, уровень жестокости на льду перешёл границы в последние годы?
— Серьёзно? Послушайте, я собираюсь сыграть три периода в хоккей. Это интеллектуальная игра. И у меня нет умственных ресурсов, чтобы тратить их на эти вопросы.
— Это жестокий вид спорта, — указывает она. — Драки…
— В студенческом хоккее NCAA нет драк. С этой хернёй там строго.
Марджори морщится.
— Можете повторить это без ненормативной лексики?
Я стискиваю зубы.
— Я закончил. Мне нужно сосредоточиться.
— Что, если я дам вам текст?
С меня вырывается смех.
— Вы серьёзно?
— Ваш отец прислал нам несколько тезисов для разговора, хорошо? — Она выглядит такой же раздражённой, как и я. — Так что просто примите серьёзный вид и скажите: «Как спортсмены, мы знаем, что многие молодые игроки и болельщики смотрят на нас, и мы относимся к этому серьёзно…»
— Это смешно.
— Просто скажите это. А затем скажите… Как насчёт… «Хоккей — это физическая игра, но важно показывать молодым игрокам, что агрессия должна оставаться в рамках правил и использоваться контролируемым, уважительным образом».
Сквозь стиснутые зубы я повторяю её маленькую речь. Иронично рассуждать о необходимости быть выше насилия, когда мне сейчас больше всего хочется выбить эту камеру из рук того парня.
— Отлично. Спасибо, Уильям.
— Уилл, — бормочу я, когда она уходит.
Беккет, который всё это время крутился поблизости, присоединяется ко мне на скамейке. Его губы кривятся от того, что он видит на моём лице.
— Оставь это для льда, — тихо говорит он.
Он хорошо меня знает.
Я пытаюсь отключиться от голосов. Марджори теперь интервьюирует Остина Поупа, нападающего-второкурсника, который выглядит как олень, застигнутый светом фар. Он постоянно теребит микрофон на своей форме, пока Марджори наконец не рявкает:
— Прекратите.
Женщина быстро приходит в себя, делает успокаивающий вдох и надевает профессиональный журналистский голос.
— Итак, Остин, — говорит она. — В прошлом году вы играли за сборную США на молодёжном чемпионате мира?
— Ага.
— Каково это было — представлять свою страну на таком престижном мероприятии?
Остин моргает.
— Я не знаю. Я, э-э, я просто, ну, играл в хоккей.
Кто-то хихикает.
— Это был не тот вопрос, Поуп, — кричит кто-то ещё.
— Простите, какой был вопрос? — Он трёт затылок. — Я не люблю интервью. Простите. Я могу просто уйти сейчас? — Он бросает на меня взгляд с безмолвной мольбой о помощи.
Я чувствую, как моё терпение достигает предела. Это время, когда мы должны настраиваться на игру, а не играть в любезности для пиар-машины моего отца.
Марджори сдаётся, открепляет микрофон Поупа и подходит к Райдеру, который выглядит так, будто хочет меня убить.
Она представляется и практически силой прикрепляет микрофон к его воротнику.
— Есть ли у вас какие-то пред игровые ритуалы, которым вы следуете? — спрашивает она его.
Райдер пожимает плечами.
— В этом сезоне начал слушать звуки китов. Моей жене это очень нравится.
Вся комната взрывается смехом, и даже я вынужден сдержать ухмылку. Печально то, что он даже не шутит над ней. Джиджи без ума от звуковых ландшафтов и приучила к ним Райдера. Он утверждает, что это помогает ему сосредоточиться и расслабиться.
Тренер возвращается через несколько минут. Его взгляд падает на камеру, и, клянусь, я вижу, как пульсируют вены на его шее.
— Почему вы всё ещё здесь? — цедит он. — Уходите. Мне нужно обратиться к своей команде перед игрой.
Глаза Марджори загораются, но её лицо не двигается.
— Напутственная речь? Замечательно! Я бы с удовольствием засняла это на плёнку, если…
— Убирайтесь! — рычит он. — Немедленно.
Оператор поспешно уходит. Марджори заикаясь, извиняется, и пара покидает раздевалку. Дверь захлопывается, её стук отдаётся эхом в наступившей тишине.
— Слава богу, — стонет Трейгер.
Тренер тычет пальцем в сторону Трейгера.
— Заткнись. Я говорю.
После короткой и резкой напутственной речи, в которой не было никакого напутствия, комната пустеет. Ребята выходят в туннель, ведущий к катку. Я задерживаюсь, чтобы взять телефон.
Ответа от Чарли всё ещё нет. Видимо, той встрече не суждено состояться. Эта дерьмовая мысль соответствует моему отвратительному настроению.
Я звоню отцу и попадаю на голосовую почту. Конечно. Гнев поднимается по моему позвоночнику, и я звоню его помощнице вместо него. Алессия отвечает мгновенно. Разумеется.
— Уилл. Чем я могу вам помочь?
— Мне нужно, чтобы вы передали сообщение моему отцу, — отвечаю я резко. — Он должен сказать своей съёмочной группе, чтобы они отстали.
— Они вмешивались? — Она звучит встревоженно.
— Конечно, вмешивались! — рявкаю я, затем понижаю голос, услышав, как он эхом разносится по стенам. — У нас сегодня игра. Мы не должны отвечать на дурацкие вопросы, понятно?
— Уилл…
Я даже не знаю, почему я так зол, поэтому просто бросаю трубку.
Блядь.
Даже когда я говорю только с его представителем, мой отец неизменно доводит меня до кипения.
•••
Надоедливые интервью должны были стать концом. Но нет. Оператор отца ещё не закончил с нами. Оказывается, декан Аллен в последнюю минуту разрешил этому парню снимать с нашей домашней скамейки, что отправляет тренера Дженсена в спираль ярости.
Я не могу сосредоточиться во время разминки, зная, что камера наезжает на каждое моё движение. Зная, что я — причина, по которой тренер взбешён. Я интенсивно катаюсь, пытаясь сбросить напряжение. Звук шайбы, ударяющейся о борт, обычно успокаивает, напоминая, что это моя территория, но сегодня он кажется саундтреком к надвигающейся катастрофе. Каждый раз, когда я бросаю взгляд на скамейку, я вижу этого чёртова оператора. Я даже не удосужился узнать его имя — настолько я возмущён его присутствием.
Наконец, начинается первый период, мы выходим на лёд под рёв толпы. Сегодня мы играем против Гарварда, состав которого в этом сезоне феноменален. Многие третьекурсники, которые в прошлом году не дотягивали до уровня, превратились в чертовых суперзвёзд.
Первые несколько смен — это месиво из сталкивающихся тел, скрежета клюшек и шайбы, бешено мечущейся по льду. Я пытаюсь игнорировать камеру, но постоянно замечаю её краем глаза, как назойливого комара, которого не могу прихлопнуть.
— Ларсен! Соберись! — рычит Ник Латтимор, когда мы проезжаем мимо друг друга во время смены.
Я, чёрт возьми, пытаюсь. Я играю в первом звене с нашими соведущими капитанами, Кейсом и Райдером, и двумя нашими лучшими защитниками. Это мощный состав, и сегодня мы совсем не сыгрываемся.
Весь период мы обороняемся, Гарвард чувствует нашу несобранность и пользуется этим. Они неумолимы, атакуют наши ворота и забрасывают нашего вратаря, Нельсона, бросками. Я слышу, как тренер кричит со скамейки, его разочарование закипает, пока мы пытаемся удержаться.
  
— Двигайте шайбу! — кричит он, когда мы пытаемся выйти из своей зоны.
В середине второго периода я получаю шайбу в быстром прорыве. Обычно это моя стихия. Скорость, интуиция, чистый адреналин. Но когда я мчусь по льду, готовясь сделать свой ход, камера вспыхивает на периферии, и я колеблюсь.