Патриот. Смута. Том 11 (СИ)

Собравшиеся переглядывались. Бывшие городовые казаки юга и дворяне, ставшие сотниками, не очень-то уверенно ощущали себя здесь. А если бы мы разместились в Грановитой палате, где царь встречал гостей и приемы совершал — совсем бы робели. Бояре и Прокопий Ляпунов сидели более уверенно. Брата своего он тоже при войске оставил.
По правую руку сели патриарх, а за ним бояре, старая знать, родовитая — Трубецкой, Романов, Воротынский, Голицын, Шереметьев. За ними сотники из числа, преимущественно людей Дмитрия Тимофеевича и Ивана Михайловича. По левую — менее родовитые, но важные и значимые собратья мои.
  
Первым, конечно — Григорий. Без этого человека вообще сейчас никуда. Устало он выглядел, хмурился, вздыхал.
А дальше — Чершенский, Ляпунов и полковники, да сотники их, в массе бывшие казацкие атаманы.
Гул стоял сильный. Кто-то делился впечатлениями от Москвы, ведь краса-то невероятная, для человека с окраины, явившегося с самого Поля. Кто-то удивлялся, каким таким чудом господарь смог стены взять. И это укрепляло боевой дух и веру в то, что если поведу я их на ляха — то победа за нами будет. Может быть, и не такая уж простая, как под Серпуховом, но… Если не пощадят люди служилые живота своего, то господь дарует удачу нам всем и победу над врагом Руси.
Вскинул я руку, призывая к тишине. Поднялся.
— Собратья! — Разнеслось над малым тронным залом, ставшим на время трапезной, а потом и советом военным. Повторил. — Собратья!
Люди затихали, замолкали, на меня глаза поднимали, слушать хотели то, что скажу. Это чувствовалось. А еще я в лицах их видел и уважение, и некий даже благоговейный трепет. Вход в Москву сказался все же очень плодотворно.
— Собратья! — В третий раз проговорил я. — Великое дело сделали мы! Печатники Московские сегодня станки запустили! Гонцы ждут! День, два и отправятся по всей земле Русской! Созывать Собор Земский.
Что здесь началось!
Крики, шум, гам. Люди поднимались со скамеек. Вскидывали руки, кулаки сжатые, кубки. Выкрикивали радостное:
— Ура! Ура господарю! Гойда! — Катилось это все от конца стола к боярской и самой близкой руководящей части.
Простые сотники как-то шустрее сориентировались. Да и уверен, не до конца они понимали того, что будет дальше, а вот приближенные ко мне бояре и собратья, рассуждали более трезво. Впереди еще очень и очень многое. И об этом я должен сказать всем.
— Собратья! — Я попытался переорать этот гомон. Вскинул руку. — Тихо!
Гомон продолжался, но все же постепенно стихал. Уважение к моей персоне среди офицерского корпуса было велико. Я даже отметил, что недавно влившиеся Голицын и Шереметев смотрят на происходящее с большим удивлением. Им не очень понятно как по-новому воинство мое функционирует, почему здесь так много народу и как так вышло, что за одним столом сидят и они бояре и люди, которые по виду совершенно не родовитые — вчерашние казацкие атаманы и худородные дворяне с окраины.
— Тихо!
Служилые люди успокаивались, доносилось.
— Господарь… Господарь слово молвит. Тихо, тихо други, тихо сотоварищи.
— Дело сделано, собратья! То, в чем клялся вам. То, ради чего вел вас на Москву, сделано! Это верно! Но! — Я вздохнул, осмотрел их всех примолкших. — Бояре сидели, головой кивали. Они лучше всего понимали, о чем сейчас речь пойдет.
— Но! — Продолжил громко. — Просить вас буду, собратья!
— О чем, господарь! Все сделаем! — Вновь была попытка загудеть всем воинством, но я вскинув руку, ее быстро пресек.
— Клялся я вам, что собор соберу! Но, лях у Смоленска стоит! Его люди деревни жгут наши! Разбойников развелось и самозванцев всяких! Неспокойно на Руси! Хочу я! Собратья! — Набрал в грудь побольше воздуха. — Просить вас хочу! Ляхов бить надо! На Смоленск идти!
Повисла тишина, люди переглядывались, недоумевали.
И здесь с самых задних рядов вскочил Василий Чершенский. Далеко он от брата сидел. Все же чудаковатость его не позволила подняться выше сотника. Итак, не очень я понимал, как его бойцы терпят. Он вроде бы умный, разумный и толковый, порой. Но порой, как завернет — хоть стой, хоть падай. А в бою же доверие нужно. Но видимо люди знали его давно и уважали крепко, поэтому и странности терпели.
— Да ты что, Игорь Васильевич! — Он перекрестился, поклонился мне так, что чуть головой в еду на столе поставленную не влетел. — Да ты что! Просить! Нас! Собратья! — Он осмотрел всех собравшихся. Взгляды с него на меня перебегали. Люди головами вертели, не понимали, что творится то, что это чудак скажет.
Он распрямился резко и выдал:
— Игорь Васильевич! Государь наш! — Сказал четко. — Прикажи! Мы за тобой хоть в ад! Хоть в пекло! Хоть в геенну! Царь, ты наш! Царь! Хоть голову секи, не могу больше терпеть этого! Люди! Да сколько же! Зачем собора ждать-то! Москва наша! И Царь пред нами!
Ох ты…
Я не успел вскинуть руку, остановить его, сказать что-то.
Все, что в воинстве копилось эти недели, пока мы шли к Москве, выплеснулось. Люди поднимались, хватали кубки, гремели ими, выкрикивали здравницы. Слышалось дружное.
— Господарь наш! Царем! Царем Игоря! В Цари тебя, господарь! Правь нами! Веди! Смерть примем! Живота не щадя! За тебя! — Кто что считал нужным, то и выкрикивал.
Бояре тоже поднимались, но как-то не очень разделяли они общего народного ликования. Что Голицын, что Шереметев.
И здесь поднялся патриарх. Сам Гермоген, доселе молчавший и смотревший себе под ноги. Люд сразу как-то примолк. Все же старик, да еще и сам владыка. Персона эта у люда простого авторитетом пользовалась колоссальным.
— Скажу я. — Начал он негромко, но как-то сразу замолкали все. Шум сходил на нет. — Скажу, войско христолюбивое. Скажу, Игорь Васильевич. Скажу и как человек, саном наделенный. Скажу и как тот, кто много лет прожил, многое видел и многое думал. Так скажу, а вы, уважьте старика, дайте договорить до конца. — Он перекрестился, окинул всех взглядом.
Люди глаза опускали, осеняли себя крестными знамениями, перешептывались. Всем было невероятно интересно, что же молвит владыка.
А он оглядев всех, уставился на меня. Взгляд тяжелый был, пронизывающий. Но я ответил ему тем же, произнес.
— Говори, отец. — Кивнул ему головой. — Мудрость твою услышать хочу.
— Мудрость. — Он вздохнул. — Мудрость… Молился я с заката и до заката. Со вчера еще, когда вечернюю отслужил пред войском христолюбивым. Когда в храме святом латиняне кровь пролить хотели… — Люди переглядывались, но даже шептать не смели. Все слушали Гермогена, и я в том числе, хотя и ждал какого-то подвоха. Но вроде бы мы все решили. Должен он против ляхов же слово сказать. Иначе то как?
Продолжил старик:
— Царя на трон не войско сажает. Царя венчают. Ведь он муж, а земля, которой править он начинает — жена. Он защитник ее, а войско христолюбивое только помощник ему в этом. Царь. Не тот, кто правит. — Он покачал головой. — Нет, царь тот, кто на себя бремя великое берет. Тяжелое, страшное. Ответственность на нем великая. Ведь детей у него не один, не десять даже, а все мы, в какой-то мере его дети. Царь, человек богом отмеченный. Так у нас заведено.
К чему же ты клонишь, старик. Как бы не наговорил ты на то, что казаки порвать тебя решат. Пока-то все вокруг да около, но если против меня пойдешь, ох — быть беде. Остановить может и смогу, а может… Вон с боярами под Серпуховом то, как вышло. Почитай, полторы сотни представителей правительственной элиты в землю вогнали мои молодцы. Не поспел я.
Пока раздумывал и буравил Гермогена взглядом, тот продолжал вещать.
— Так вот, войско христолюбивое. Еще скажу. Был у нас царь Федор, сын Ивана. На нем ветвь пресеклась. Не верю я в то, что царевич Дмитрий выжил в Угличе. — Он перекрестился. — Господь чудеса являет, но… В это чудо не верю я.
  
Народ в дальней части зала кивал. Бояре сидели напряженные. Но все продолжали молчать.
А что до Дмитрия — первый, черт его знает, я не говорил с ним. Ну а второй, известно — Матвей сын Веревкин.