Прерыватель. Дилогия (СИ)
Вот, кстати, в инструкции сказано: «Почта, осуществляющая функции банка, имеет право вскрыть сейф через 30 дней, начиная со дня, следующего за днем окончания срока аренды».
Но если вскрывали, то почему тогда часы остались на месте и пролежали нетронутыми в течение двенадцати лет? Кто-то из тех, кто не оказался под песчаным завалом, продолжал продлевать аренду?
В списке были ещё три фамилии: Гарин Константин Георгиевич, Басов Андрей Петрович и Козырев Николай Евгеньевич. Итого одиннадцать человек, арендующих ячейки. Гарина я знал. Это директор карьера, который после долгих разбирательств в прокуратуре был всего лишь оштрафован на крупную сумму и вскоре благополучно исчез из города, вначале разведясь с женой и продав большой загородный дом. В течение последнего года я безуспешно пытался выяснить его теперешнее местоположение, но он как в воду канул. А вопросов к нему у меня имелось немало. Басова я совершенно не знал. Но фамилия Козырев засела где-то глубоко в памяти, и я минут двадцать пытался вспомнить, где я мог её слышать. Это было важно ещё и потому, что ячейка под номером «039» принадлежала как раз ему. То есть, это был его палец, с помощью которого пока ещё неопознанный мужик смог добраться до нужной ему ячейки. Под завалом этот Козырев не погиб, но пальца каким-то образом лишился ещё в то время, когда что-то случилось на почте сразу после ЧП на карьере. И я наконец вспомнил, кто он такой. Отец редко называл его по фамилии. Обычно говорил «Коля», когда заходила о нём речь. Это был водитель, с которым отец мой смог сдружиться ближе, чем с другими вахтовиками. Жив ли сейчас этот Николай Евгеньевич? Это казалось маловероятным.
Я до конца пробежался глазами по инструкциям, но ничего особо полезного для себя больше не обнаружил: «Доставка клиенту ячейки из автоматического депозитарного хранилища в клиентскую комнату осуществляется при помощи введения кода и идентификации клиента по отпечатку пальца. Каждая ячейка закрывается на механический замок, ключ от которого выдается клиенту.
Вес предметов банковского хранения, находящихся в ячейке, не должен превышать 25 кг».
И ниже — перечень всех ячеек:
«36 ячеек: ширина 240 мм, длина 370 мм, глубина 49 мм;
72 ячейки: ширина 240 мм, длина 370 мм, глубина 152 мм;
28 ячеек: ширина 240 мм, длина 370 мм, глубина 186 мм».
Не густо. Разве что удостоверился в том, что, помимо отпечатка пальца, необходимо было знать дополнительно личный код.
Я посмотрел на часы — 15:10.
Борисыч не возвращался. Неужели всё ещё возится со свидетельницами?
Я ещё раз спустился в подвал.
Труп по-прежнему оставался без признаков разложения. Гарью уже почти не пахло.
Я вглядывался в лицо незнакомого мужчины, и меня начинала распирать злость. Кто же ты? Почему ты решил распрощаться с жизнью? В ячейке не доставало какого-то предмета? Настолько важного, что можно было так с собой поступить? Но для чего перед выстрелом надо было производить все эти манипуляции с механизмом, который мы с Борисычем условились называть японскими часами? Надо будет внимательнее их рассмотреть. Каждый миллиметр, каждую детальку. Всё дело в них.
Прихватив с собой документы, я вышел из почты, запер дверь и направился в отделение.
В этот раз никто не приставал ко мне с расспросами. Даже дядя Гена, поприветствовав меня из-за забора, ничего более не добавил. Может быть, вид у меня был слишком измученный, или Борисыч уже успел что-нибудь рассказать особенно любопытным. Не знаю. Но я был рад, что меня никто не достаёт.
В отделении я застал Миронова уткнувшимся лицом в бумаги, беспорядочно разбросанные по письменному столу. Он просто-напросто спал.
— Товарищ капитан, — громко сказал я.
— Что? — Борисыч аж подпрыгнул на стуле, непонимающе посмотрел на меня и только спустя секунд пять пришёл в себя.
— Алексей… Извини. Отрубился. Трое суток уже не спал.
Он снова достал из пузырька таблетку, положил в рот и запил водой из стакана.
— Нашёл что-нибудь?
— Вот, — я протянул ему файл. — Имена держателей ячеек. Инструкции. Интересующая нас ячейка принадлежала некому Козыреву Николаю Евгеньевичу.
— Так-так. Это уже что-то.
Борисыч пробежался по тексту.
— Кто-то из этих людей тебе знаком?
— Все, кроме Басова, — сказал я.
Миронов посмотрел на меня:
— Вижу, и твой отец в списке.
— Да. И ещё семь человек, которых похоронили здесь, в Подковах.
— А Козырев…
— Там его нет. Но это был водила, тоже работал в карьере.
— Прогуляемся? — предложил Борисыч.
— На кладбище?
— Да. Хочу посмотреть.
— Пойдёмте.
До погоста было километра два.
Мы шли медленно, слушая трели птиц и крики петухов, доносившиеся со стороны деревни.
— Я ведь сразу догадался, — заговорил Миронов, — с какой целью ты вдруг подался в этакую глухомань. Сперва было обиделся на тебя. Ведь столько сил в тебя вложил, надеялся, что, когда на пенсию уйду, ты станешь мне отличной заменой. Способный ты, Алексей. Сегодня вот лишний раз доказал. — Борисыч на секунду остановился. — А потом почитал дело твоё, покумекал и понял, что из-за отца ты в Подковы эти подался. Дело, конечно, благородное. Что называется, дело чести. Сейчас не каждый отважится на такой поступок. Все усилия только на карьеру или на деньги. А ты из другого теста.
— Перехва́лите, Анатолий Борисович, — не удержался я, почувствовав себя неуютно. — Я уж, честно говоря, начинал жалеть в последнее время. Дело-то о карьере никуда не двигалось с места. Ни одной зацепки не находилось… До недавнего инцидента на почте.
— Но нашлось же. Я, Алексей, со своей стороны тоже пытался кое-что раскопать по поводу этого карьера.
— И что?
— Мутное дело. В восемьдесят третьем явно торопились его замять. Сначала было наших послали в Подковы, чтобы во всём разобраться. Но тут же из столицы пожаловали чины из КГБ. И дело перешло им. Так что даже ни единого документа, которые успели составить следаки из нашего отдела, не осталось в архиве.
— Да. Это-то в своё время и напрягло меня больше всего.
— Но одна ниточка всё же вывела меня на бывшего директора этого карьера, — продолжил Борисыч.
— На Гарина? — удивился я.
— На него самого. На Константина Георгиевича.
— Он жив?
— Живее всех живых. Затихарился в Билимбае. Это посёлок под Первоуральском.
— Далеко же забрался.
— Бросил всё в городе, включая свою семью, и залёг на дно, будто какой рецидивист. С чего бы ему бежать в этот медвежий угол?
— Что-то сильно напугало его, — предположил я.
— Или кто-то, — снова остановившись и утерев со лба пот, согласился Борисыч. — А ты знаешь, что перед этим мифическим оползнем дела́ на карьере шли из рук вон плохо?
— Нет. Мне помнится, что, наоборот, в семье у нас стали появляться лишние деньги. Отец мне даже на пятнадцатилетие купил спортивный велосипед. Знаете, со скоростями такой и с тонюсенькими колёсами. Я ещё собирался к нему из Перволучинска на работу в гости приехать. Но он запротестовал. Говорит, все спицы повылетают, потому что дорога тамошняя для таких колёс не предназначена.
— Деньги, говоришь? Это странно. Потому что карьер почти не работал. По крайней мере, официально. Дамба, через которую на Перволучинск дорога шла, стала разрушаться, не выдерживала уже гружёные песком «КамАЗы». Город составил смету, и получилось, что не выгодно эту дамбу восстанавливать — песок с гравием ремонта не могли окупить. Попытались проложить через лес подъезд до Лазарева — через деревню там одна ветка железнодорожная проходила для товарных составов, но и с этим не справились, бросили, не сделав и трети. Однако карьер не закрывали. И кроме того, как мы теперь знаем, обустроили на почте депозитарий. Спрашивается, ради чего работать в две вахты, если нет возможности вывезти куда-либо свою продукцию? Откуда деньги у Мистера Биста?
— Что?
Борисыч улыбнулся. Я попался на очередную его цитату.