Прерыватель. Дилогия (СИ)

Первым, что бросилось нам в глаза, когда мы с Анатолием Борисовичем спустились в подвал, было то, что труп, пролежавший в духоте почти сутки, не подавал никаких признаков разложения: кроме гари, не было других запахов, кожа на лице и на руках покойника казалась такой же, какой была и при жизни; кроме того, не наблюдалось даже окоченения. Борисыч с минуту провозился возле мужчины, пытаясь отыскать его пульс и уловить хотя бы малейшее дыхание. Дыра в голове никак не сочеталась с состоянием остальных частей тела. Да и сама она, как мне показалось, выглядела теперь чуть меньше. Возможно, подумал я, это со страху я вчера преувеличил её масштабы.
  
— Ты когда-нибудь видел такое? — посмотрел на меня снизу вверх Борисыч.
Его круглое лицо в круглых очках налилось краской и, казалось, вот-вот лопнет от напряжения. Он громко и тяжело дышал, словно перед этим пробежал стометровку. В городе это его природное свойство всех раздражало. Борисычу даже выделили отдельный кабинет, чтобы не слышать его беспрерывного сопения и не бояться, глядя на него, что он того и гляди упадёт в обморок.
Я поёжился, стараясь отцепить прилипшую к вспотевшей спине рубашку.
— Да я не так много вообще покойников видел, — признался я.
— А это, Алексей, очень необычно. — Борисыч отчего-то усмехнулся и добавил: — Он как-то необычно лежал? Да, как будто его застрелили.
— Что?
— Касл, — пояснил он. — Фраза из фильма.
Я и забыл об этой его фишке. Миронов при каждой возможности начинал цитировать какие-нибудь книги, фильмы или высказывания великих людей. Большинство из источников, кроме Конфуция или Ошо, были мне неизвестны. Иногда я начинал сомневаться, что такие люди или фильмы вообще существуют, а не являются плодом мироновской фантазии.
— А по часам есть какие-нибудь мысли? — спросил я. — Ради них он и явился на почту.
— Вижу-вижу. Механизм ещё более необычный, чем состояние трупа. Тело мы сегодня же отправим судмедэксперту. Интересно, что он скажет. Я уже представляю его лицо, — Борисыч снова усмехнулся. — Надеюсь, личность хотя бы смогут установить. От неё и станем плясать дальше. Ты согласен?
— Само собой. Надо поднять архивы. Ведь ключи от ячеек не выдавались кому попало. За каждым ключом числился определённый владелец. Про часы больше нет никаких мыслей?
— Есть одна. — Борисыч поднялся во весь рост, задышал ещё чаще и, достав из кармана пузырёк с розовыми таблетками, положил одну из них в рот.
— Не пью больше, Алексей, — объяснил он. — Зашился. Пилюли вот ещё прописали.
— Давно?
— Со вчерашнего дня. Сразу, как ты позвонил и меня определили на это дело.
— Серьёзный шаг.
— Необходимый, Алексей. По-другому нельзя.
Было что-то в облике Анатолия Борисовича совершенно новое, чего раньше я в нём не замечал. Его полное тело с короткими ножками, казавшееся всегда смешным, теперь обрело какую-то особенную монументальность, какую-то медвежью стать, от которой веяло внутренней силой. Даже выражение лица изменилось — сделалось строже, воинственней и, несмотря на круглость, острее.
— В общем, — добавил он, — часики мы оставим себе. Ни к чему они этим балбесам. Попробуем попозже разобраться в их назначении. У тебя в отделе имеется сейф?
— Имеется.
— Вот туда их и определим. До склада вещдоков, я уверен, они не доедут. Кто-нибудь из у́харцев наверняка присвоит себе. И мы потеряем важную улику.
— Полагаете?
— Ты, Алексей, за год тут совсем, смотрю, одичал. Не представляешь, как изменились кадры. Старая школа канула в лету. Молодёжь думает только о том, как бы срубить деньжат. Ничего не боятся и ничем не брезгуют. Времена меняются, Алексей. И нам этих перемен уже не остановить. Ну, это всё лирика. Пойдём, что ли, попробуем найти вход к ячейкам. Больно уж механизм, насколько я понимаю, мудрёный. Хочется посмотреть изнутри.
Борисыч, сняв с руки покойника часы, сфотографировал его и направился к выходу. Я последовал за ним, удивляясь создавшемуся положению вещей: получалось, что я утаил палец, а Борисыч решил не палить перед городскими часы. Расследование с первых же шагов пошло по довольно замысловатой схеме.
В шесть утра Вера подошла к почте. Мы как раз к этому времени закончили все дела в подвале и вышли на улицу, чтобы подышать свежим воздухом. Правда, свежим его можно было назвать с большой натяжкой, поскольку духота продолжала царить повсюду.
Я познакомил Миронова с хозяйкой почты, и все вместе мы снова зашли внутрь.
— Нам бы доступ в депозитарий, — обратился к Вере Борисыч. — Туда, где находятся сами ячейки.
— Понимаю, — кивнула Вера. — Только ничем не могу помочь. Я не знаю, где туда вход.
— Это как?
— А вот так. Никогда этим никто не интересовался. Я и в подвал-то вчера впервые спустилась.
— Становится всё интересней, — проворчал Борисыч. — А план почты имеется?
— Должен иметься.
— Посмотрим?
— Пройдёмте в мой кабинет, — не без гордости предложила Вера.
В кабинете она порылась в столе, потом на полках, заставленных картонными коробками с кучей макулатуры. Не обнаружив нужной бумаги, она открыла железный ящик, бывший когда-то сейфом, а теперь служивший, видимо, хранилищем для не относящихся к работе вещей.
— Да вот же он, — воскликнула женщина. — И кто его сюда сунул? План почты, будьте любезны, — она протянула следователю листок формата А3.
Миронов стал внимательно его изучать, периодически угукая и кивая сам себе головой.
— Насколько я понимаю, — сказал наконец он, — из помещения с инженерными коммуникациями есть отдельная дверь в депозитарий. Пойдёмте.
Мы дошли до нужного места. Именно сюда заходили слесаря, о которых Вера упоминала ещё вчера утром.
Внутри небольшого зала тускло светила одна единственная лампочка, подвешенная к потолку на железном плафоне, похожем на широкополый головной убор — японский амигасу. Лабиринты труб, колёса больших и маленьких вентилей; зелёные шкафчики для одежды; стол с наваленными в беспорядке разводными ключами, отвёртками и мотками иссохшей до состояния пластмассы изоленты. Сюда явно никто не заходил уже много лет. Однако никакой двери, кроме той, через которую мы вошли, нигде не было.
— Поможешь мне, Алексей? — спросил Борисыч, направляясь к шкафам.
Мы довольно легко сдвинули их с места. За ними и отыскалась нужная нам дверь.
— Сезам, откройся, — промолвил Миронов, взмахнув руками.
— Что там? — Вера с любопытством выглянула из-за шкафов.
— Электронный кодовый замок, — ответил Борисыч. — Только не работающий, поскольку отключён от общей сети.
— В комнате выдачи надо включить питание, — сказал я. — Там есть отдельная кнопка. Депозитарий работает от собственного генератора.
— Будь добр, Алексей, сгоняй.
— А мне что? — спросила Вера, не увидев за шкафами ничего интересного. — Может, я это… уже пойду?
— Не торопитесь, Верочка, — улыбнулся Миронов. — Вы нам потребуетесь для работы в архиве.
— В каком архиве?
— В том, который хранит имена всех тех, кто пользовался когда-то депозитарием.
— Да вы что? — почти взмолилась Вера. — Это сколько бумаг-то!
— Много?
— Конечно. Анатолий Борисович. Товарищ… э-э…
— Капитан, если угодно, — подсказал Миронов.
— Товарищ капитан, вы уж, пожалуйста, без меня. Я вам открою архив. Вы там делайте, что хотите. А у меня фитофтора.
— Что, простите?
— Картошку копать надо. Фитофторой побило. Затрепало в последнее время так, что огородом нет сил заняться. Выкапывать надо. А то совсем пропадёт. Пощадите, Анатолий Борисович. А к обеду я как штык в отделение. Дам вам все показания.
— Точно все? — прищурился Борисыч.
  
— Ну… — Вера слегка замялась. — Те, что относятся ко вчерашнему инциденту.
— Ну хорошо, — согласился Миронов. — Давайте ключи. Фитофтора — это серьёзно.
Дослушав их диалог, я проводил Веру, запер изнутри почту, быстро сбегал в подвал, включил генератор и вернулся в слесарную.