В змеином кубле (СИ)

Что скажет Анри? Ну, кроме упоминаний Эстелы?
Что всё безнадежно? Что у любви пленного эвитанского гладиатора и квиринской рабыни будущего нет и быть не может? Только смертельно опасное настоящее.
Нет, Тенмар сказал бы не это. Что Конрад подвергает опасности не столько себя, сколько возлюбленную. Гладиатору за связь с чужой рабыней не грозит ничего. А вот рабыне — если хозяин проведает… И если он ревнив.
Ревнив ли Кровавый Пес, Конраду не известно. Но вот жесток — об этом в Сантэе любая собака брешет и кошка мяукает. Причем, в отличие от людей, животные даже брешут правдиво.
А дом будто вымер. Нет, понятно — траур, хозяин скопытился. Неизвестно, кому теперь все достанутся.
Эстела правда говорит, что их вообще могут казнить. Но не настолько же дики нынешние времена. Да и нравы. Даже в Квирине. Хвала Творцу, такие, как Ревинтер и Регентский Совет, — исключение, а не правило. Потому что должны быть исключением. Иначе жить станет совсем уж тоскливо. Сейчас же не век людоедов и дубин.
Да и прежде… Люди во все времена были примерно таковы, как сейчас. Всегда растили детей, защищали семью и родную землю. Всегда заботились о близких. И ни в одну эпоху не были поголовно бесчестными злодеями и разбойниками. Иначе давно перебили бы друг друга и вымерли.
Не то чтобы Конрад верил в баллады о благородных рыцарях и прекрасных дамах. Или в Золотой Век. Но в дикарей, что убивают, грабят и насилуют всё, что движется и не успело убежать, верится еще меньше. Люди всегда оставались людьми, а подонки — подонками.
А если действительно всем грозит казнь? Ничего, Эверрат всё равно собирался забрать с собой Елену! Вытащив заключенных банджарон, спасители уже нарушают закон — мама не горюй. Так что семь бед — один ответ.
3
Повезло им буквально сразу. Дом вовсе не вымер. Не успев отсчитать и пяти шагов по коридору, Конрад заметил вихрастую голову. Выглядывает из-за какой-то древнющей статуи. Анри определил бы, чьей. А Эверрату без надобности.
И тут же выяснилось: заметил не только он. Кевин шел первым — с абсолютно равнодушным, непроницаемым видом. Именно так и прошагал мимо малолетнего шпиона. И с той же рожей ухватил его за изрядный клок буйной гривы. Другая рука споро зажала жертве рот. Не дернешься.
Кевин всегда — обманчиво рассеян и медлителен. И стремительно быстр — когда надо. Конрад не раз и не два побеждал молчаливого Контэ на тренировках. И даже не сомневался, что в бою проиграет в двух случаях из трех.
Вот и уже знакомая темная комната. Одна из многих.
— Тихо, мы — друзья Азы и Ристы, — прошептал Кевин в самое ухо мальчишке. — Мы не хотим никому зла. Но если будет нужно — нам придется тебя связать. А перед этим ударить — сильно. До потери сознания. А силу я могу и не рассчитать. Такое бывает. Ты этого хочешь?
Мальчик мотнул головой. Впрочем, страха в шальных черных глазенках нет и в помине. Да и с чего бы? В сравнении с таким хозяином меркнут любые разбойники с большой дороги. И даже иноземные гладиаторы.
Контэ освободил пленнику рот.
— Что я — придурок, нормальных людей сдавать? — возмущенно зашипел юный раб. Или кто он там? То есть тут. — Вы — друзья Азы и пришли ее спасать, а я вас — преторианцам или управляющему? А в морду за такое не хочешь?
— Ладно, ладно, герой. Прости, не за того приняли, — примиряюще усмехнулся Кевин. Сказавший за последние минуты свою недельную норму.
— Я проведу вас к банджаронкам, — шепотом завзятого шпиона или проводника пообещал мальчик. — Только они не в доме. Их во флигеле заперли. Отсюда туда не попасть — там эти шакалы стоят, зубами клацают.
Милое определение сантэйской стражи. Или шустрый ребенок так преторианцев приласкал?
— Идем, я проведу, — юный герой ловко вывернулся из рук Кевина. Юркой лаской.
Впрочем, не ослабь Контэ хватку — змеи с две бы у парнишки получилось. Да и у кого посильнее.
Мальчишка бодро зашагал на шаг впереди. Даже не пытаясь удрать. И тут же обернулся:
— Тут надо в окно вылезти, — пояснил он шепотом. — Я покажу, где веревка. Вы все ловкие — спуститесь. Только через двор осторожнее — там тоже шакалы. Но особо не бойтесь: эти — уже сытые.
  
Чего? Похоже, что-то Конрад понял не так. Но не переспрашивать же.
И ветреница-луна опять скрылась. Двора толком не видно.
— Ты имеешь в виду каких-то животных? — невозмутимый Кевин лишними сомнениями не страдает.
— Так шакалов — я же сказал, — невозмутимо пожал плечами мальчик. — Так-то они — собаки. Но кто же падалью питается, кроме гиен и шакалов? И грифов еще. Но грифами их не назовешь — они же не птицы.
Чудесно, тут еще и злобные собаки без привязи бегают. И с чего это они «питаются падалью»? Здесь их еще и не кормят — чтобы злее были?
И главное — где подобную «пищу» берут⁈
И сколько статуй может вместить один отдельно взятый особняк сволочного патриция? Чтобы за ними хватило места всем шпионам? А заодно и залезшим в окна верным друзьям похищенных банджарон? Вместе с юрким проводником? Странно, что тут рабы не удирают ежедневно.
А у Конрада скоро в глазах зарябит от мрачно белеющего в полутьме древнего мрамора. Будто все они — на самом деле живые. Просто обращены в безмолвный камень. И теперь наблюдают за более счастливыми. За живыми. Кто с сочувствием, кто — с простым любопытством, а кто и с жадной завистью. Мечтают занять их место. Вновь вернуть человеческий облик.
Спятил⁈ Кор одернул себя чуть не вслух. Отродясь не был суеверным болваном! То есть, конечно, болваном-то — это запросто. Что есть, то есть. Но вот верил он в одного Творца и голубей Его с агнцами. Да и то — не слишком истово и фанатично.
Темный бы побрал эту Квирину! Всё-то здесь не по-человечески.
— В это окно. Потом — через задний двор. Стражи там нет, только шакалы.
— А они — сытые, — не выдержав, съязвил Конрад.
— Те, что на улице, без приказа не бросятся, — серьезно, без улыбки заметил мальчик. — Они падаль жрут. А преторианцы про приказ не знают. Им управляющий не донес. Решил себе оставить козырь в рукаве. Мало ли что? Вдруг его тоже казнить захотят? Он ведь вольноотпущенник. А мы — не дураки, чтобы себе вредить. Это те, которые в доме, на всех кидаются.
— Но тоже шакалы? — всё так же невозмутимо уточнил Кевин.
— Так тоже людей жрут, — пожал тощими плечами мальчишка.
А вот это уже новость! Всем новостям новость. То ли хохот, то ли плач.
Уточнить, что парнишка называет «падалью», или и так уже ясно? И удобно — умерших (и убитых хозяином) рабов хоронить не нужно. И теперь ясно, почему здесь даже дети не умеют улыбаться.
Хорошо, что Конрад ел очень давно. Здесь избавляться от содержимого желудка негде. И некогда.
А девчонки — явно покрепче его. Ни аристократичная Элгэ, ни Эста даже не поморщились. Не говоря уже о Кевине. Ему, кажется, вообще без разницы, о чём говорить.
Так нечего быть самым чувствительным в компании, Эверрат! Ты же не зеленый Серж Кридель — только-только из родительского поместья.
Конрад вздохнул поглубже. Кажется, отпустило. Уже лучше. Жить можно.
А про казнь, значит, правда! И, похоже, это — новость не только для Кора. Вон как Элгэ кулаки сжимает.
Двор. Вот внутренние дворы в Сантэе подкачали. Простой песочек. Как на арене. Причем — грязный, серенький.
Даже в дедовском гнезде были плиты. А ведь дед — не герцог. Да и граф — не из самых богатых.
Зато — попробуй выскочи из окна родного особняка. А тут — прыгай, не хочу. Не то что тренированный офицер — нежная барышня ногу не сломает. Если, конечно, в юбках не запутается. Или нога на каблучке не подвернется.
Вот так-то лучше. Думай о дамских юбках, дамских ножках — хоть о дамском белье. Только не о…
— Здесь осторожнее. Тут шакалье бегает. А они хоть и обожрались вдоволь, а всё же при них лучше лишний раз не дергаться. Мало ли…
— Чудесно!
Вообще-то собак Конрад любил. Равно как коней и кошек. Но то нормальных зверей, а не… тех самых. Которые здесь.