Синдром героя (СИ)
Глупый человек воюет со всем миром. Человек чуть поумней находит свою стаю, в составе которой воюет со всем миром. Умный человек понимает, что дружить с теми, кто сильнее, выгоднее, чем воевать. Ну а очень умный, такой, как Яков Олифантьевич, осознаёт, что дружить вообще, в целом, выгоднее. Никогда ведь не знаешь наверняка, кем окажется нищий, которого ты обматерил. Вдруг это Его Величество государь-император с внезапной проверкой. А затюканный секретарь из конторы, где ты служишь, чьей-то прихотью может завтра оказаться твоим начальником. Или, не приведи Господь, ты сам внезапно оступишься и упадёшь на дно. Пусть лучше подонки, там обитающие, вспомнят тебя как хорошего и доброго к ним человека, нежели как заносчивую скотину.
Вот таким человеком и был Яков Олифантьевич, выполняющий некую не очень мной понимаемую функцию в государственном аппарате Белодолска. Дружил со всеми, кто не был против, всем улыбался и не позволял втягивать себя ни в какие стаи, воюющие с другими стаями. В некотором смысле такая его верность своим небесспорным принципам вызывала уважение.
— Скорбные вести, — честно сказал я.
— Насколько я понимаю, — привычно завладел диалогом и атмосферой в целом Яков Олифантьевич, — никто в целой академии, начинённой магами, не может даже вообразить, как с этой напастью совладать, и даже что она есть как таковое?
— Верно понимаете.
— Ну, в таком случае, если академия закроется, то она уже и не откроется. Я сомневаюсь, что сторонние специалисты, которых отрядят на это дело, каждый день побеждают летающие гробы, но никому об этом не рассказывают.
— Но ведь это же бред, — сказал я. — Разве академия на Побережной в состоянии принять столько учеников?
— О, поверьте, примут! Примут, сделают обучение в две смены. Осознайте ещё, что и все учителя ваши пойдут наниматься туда же, так что с потоком справятся, за это даже не переживайте. Разумеется, далеко не все могут себе позволить обучение на Побережной, так что ощутимая часть студентов останется без образования. Ну, либо вынуждены будут ехать в другие города… Всё это сопряжено с многочисленными сложностями, и всё это, разумеется, головная боль, до которой лучше не доводить.
— Вы знаете, Яков Олифантьевич, судя по вашему тону, вы готовы дать какой-то совет.
— Да помилуйте же, Александр Николаевич! Какой же я в магических делах советник? Весь мой совет чрезвычайно прост. Вы, сколь мне известно, обезвредили банду магов-грабителей, вы спасли едва не погибших от холода и голода крестьян своей деревни, вы сумели разоблачить и посадить Феликса Архиповича Назимова… Газету, вот, открыли, очень, кстати, хорошая, читаю с больши́м любопытством. Раньше я, знаете ли, всё больше книжечками пробавлялся, а газеты полагал за одну лишь служебную необходимость. А тут — увлекательно-с, увлекательно-с, очень даже одобряю, оформил подписку. Ну а уж та статья в этой самой газете о ваших приключениях на «Короле морей»…
— Там всё наврано.
— Пусть наврано, но как! Зачитаться. Верите ли, я эту статеечку сохранил у себя на стене.
— Как это вы говорите?
— Я, когда мне что-то понравится, на стенку клею. Прошёл мимо — полюбовался лишний раз, порадовался. Вы скажете: странно, да и жена ворчит, а я скажу: ну и что ж? Надо окружать себя приятными впечатлениями, тогда и жить приятней будет несоизмеримо, такова моя мысль. Но я отвлёкся, а говорил, между тем, про другое. Сколько вы всего совершили, Александр Николаевич, что, наверное, уже в историю города войдёте. Может, улицу вашим именем назовут. Это ведь я ещё про фонарики ваши дивные не упомянул, а великолепные, очень приятственно стало по ночам пройтись, ежели вдруг бессонница. Так неужели же вы не сумеете какой-то малюсенький гробик изловить, ликвидировать — и вся недолга, а? Мнится мне, вам только взять проблему всерьёз во внимание, и всё у вас получится. И я даже убеждён, что вы и сами, без моего консультирования, пришли бы ровно к тому же самому. Просто пока в голове одна лишь молодая жена, это вполне мной понимаемо. Сам молодым был и влюблялся, и женился. Но уж тут ничего не попишешь, Александр Николаевич, академия в вас нуждается. А с моей стороны, если потребуется — любая помощь.
— А что вы умеете?
— Ну… Так сразу и не скажешь. Разное. Может, вам ничего и не пригодится. Однако, если вдруг очутитесь в ситуации, что никто помочь не может — попробуйте меня спросить. Может так статься, что в вашем случае я и сотворю чудо.
Я улыбнулся, допил кефир.
— Н-да. Шёл про одно поговорить, а тут получил бомбу с часовым механизмом.
— А о чём хотели? — спросил Аляльев, который под умиротворяющую болтовню Грибкова вновь было задремал.
— А, да… Наверное, уже неактуально. Ну, или пока неактуально. Стадион у нас, в академии. Минувшей ночью довелось там по служебным надобностям в засаде сидеть. Обратил внимание: темно как в могиле. Очень некомфортно. Вот бы и туда наши фонарики поставить. Да и вообще на территории академии. А то я как сапожник без сапог.
— Ни слова больше, всё сделаем. Ну… Давайте сделаем, когда с гробом всё как-нибудь разрешится. А то… Не поймите неправильно, труда не жалко, материал и вовсе ваш. Исключительно чтобы обидно не было.
— Да, конечно, теперь-то уж. Ну, просто имейте в голове этот прожект.
— Записал. И, Александр Николаевич, уж, само собой разумеется, не стоит даже говорить, и всё-таки: если какая-то помощь с этим гробом потребуется, если я в состоянии — всегда! Мне бы очень не хотелось этого перевода, хотя позволить себе, безусловно, можем.
— А почему? — заинтересовался я. — На Побережной ведь попрестижнее, разве не так?
— Так, да не так, — усмехнулся Кирилл Тимофеевич. — Денег вложили страшное количество, учителей постарались набрать самых лучших, это всё неоспоримо. Однако за вашей академией — традиция, дух нашей истории. И как ни крути, а ваши выпускники везде пока ещё ценятся выше. Всё потому, что среда здоровее, я так считаю. Традиционный баланс между жёстким воспитанием молодёжи и разумным количеством свободы. А там? Это ведь ужас, что такое. Там студенты на учителей только что не поплёвывают — вы, мол, из наших денег жалованье получаете. Тут уж будь учитель хоть семи пядей во лбу…
— Да, студентов тамошних я раз имел счастье лицезреть.
— Вот тех же Бекетовых взять. Вы думаете, при таком богатстве они не могли сразу на Побережную сына пристроить? Да раз плюнуть. Но отдали к вам. Потому как понимают и хотят для сына лучшего, а не одних лишь выпендрёжей. Ну а потом уж почему он перевёлся — это я сказать не могу, слышал, мутная какая-то история, вдаваться не хочется.
— А как же наш с вами давешний разговор, что богатым людям интересно лишь то, что дорого им обходится?
— Нет-с, господин Соровский, не прижмёте вы меня к стене, увы, — засмеялся Аляльев. — Бекетовы уж постарались, чтобы им ваша академия дорого встала. Вы спросите Фёдора Игнатьевича, какие они пожертвования делали!
Тут я призадумался ненадолго, сопоставляя кусочки головоломки. Складывалось всё так, что скверная ситуация с тремя девушками и приворотным зельем произошла у Лаврентия Бекетова вскоре после того, как Фёдор Игнатьевич заступил на пост ректора. Мой дражайший тесть раз обмолвился, что, сделавшись ректором, немедленно злоупотребил там чем-то, чтобы выбраться из долгов и хоть как-то обнулиться во имя будущего Татьяны. Теперь, в свете новых данных, мне представлялось совершенно очевидным, что Фёдор Игнатьевич умудрился как-то отщипнуть кусочек от денег, пожертвованных Бекетовыми на нужды академии.
Вполне вероятно, что в немалой степени именно этим и было обусловлено его желание помочь замять историю с так называемым изнасилованием. Шумиха с Бекетовыми была ему невыгодна. Н-да уж, ситуация. Понятно, почему он так боялся проверок. Ну да ладно уже, вроде как вся эта история похоронена, и Лаврентий спокойно продолжает учиться на Побережной. Я раз послал Диль пошпионить, и она доложила, что ведёт себя Лаврентий адекватно, учится хорошо, не лапсердачит без толку. Даже встречается с однокурсницей, и всё у них вроде как прекрасно. Ну и замечательно, перекрестить и забыть.