Синдром героя (СИ)

А мы не справлялись. Поэтому дома мне, ворча, уже помогала Татьяна. У неё отлично получалось. Так-то технология нетрудная, но работа тягомотная, это не отнять. Пара молодожёнов может придумать и более интересные занятия на вечер.
Даринка, иногда остающаяся у нас ночевать, смотрела зачарованным взглядом, как из кучки чёрной грязи появляется прозрачный, будто слеза, камень. А потом ещё и светиться начинает.
  
Была у происходящего и позитивная сторона. Деньги также лились рекой. Да чего там — водопады обрушивались на наши с Кириллом Аляльевым кипящие головы. Но на мою всё-таки лилось больше. Больше была моя доля, так как на моём Источнике и моей технологии всё держалось. Плюс к этому я получал зарплату учителя, заведующего кафедрой и половину жалованья санитара психиатрической клиники.
— Не хотел вам говорить, Александр Николаевич, а всё ж таки скажу, — бормотал доктор в свой последний визит. — Очень, очень плохой внешний вид. Бледность кожных покровов. И этот нездоровый, маниакальный даже блеск в глазах — тревожусь, тревожусь.
— Да он такой всегда был, это вариант нормы, — отмахнулся я, имея в виду, разумеется, Прощелыгина. — Не извольте волноваться…
— Господин Соровский, я не про пациента. Пациенты на то и пациенты, чтобы выглядеть нездоровыми. Есть у меня такая теория… Не хотел никому говорить, но всё ж таки скажу. Так вот, теорийка-с, не сказать чтобы научная, а так, баловство. Ежели человек переступил грань, отделяющую его от пациента, то назад уже пути не будет. Тем или иным поворотом, а всю жизнь будет болеть и лечиться. И если бы, думается мне, в качестве эксперимента, построить небольшую деревушку вовсе без медицинских учреждений, чтобы у людей там понятия не было о болезнях и медицине, так они, может, и болеть не станут, а там, чем чёрт не шутит, и вовсе жить будут вечно.
— И без полиции.
— А это зачем?
— Чтобы преступности не было. А также без пожарной команды. Мне нравится ваша концепция, доктор, что-то в ней есть, знаете, эдакое… Какая-то изюминка. Так что вы сказать-то хотели изначально?
— Не хотел. Но так уж и быть, скажу. Плохо вы выглядите, Александр Николаевич.
— Ну, не знаю. Супруге нравится. А вас очаровывать в планы мои не входило.
— Вот, видите, и юмор у вас ядовитым становится, этаким жалящим, будто скорпиён. Поберегли бы себя.
— Побережёшься тут. Когда такое творится…
Творилось и вправду нечто несусветное. Простенький зомби-апокалипсис, разразившийся в отдельно взятой академии и обещавший быть быстро устранённым, внезапно разросся, пустил корни и объявил себя новой реальностью, поставив в тупик весь академический мир. Как в узком смысле академии на Пятницкой, так и в широком — мировом.
Если верить тому, что в панике набормотал господин Леонов, потолок некромантского искусства — это нечто вроде голема, но только голема на базе мёртвого тела. Процессы разложения останавливаются, тело двигается, разговаривает, выполняет приказы. А по отдельному приказу ложится и предаётся дальнейшему разложению. В общем, образцовый мертвец.
Иное совсем вышло с поднятыми пятью мертвецами в подвале академии. Приказы они игнорировали, но это как раз было не удивительно. Как гласила некромантская пословица: поднять мертвеца и дурак сумеет, ты его уложи потом. К седьмому курсу, по идее, с этим уже проблем возникать не должно, однако и на старуху бывает проруха.
Мертвецы, воскрешённые Леоновым, ожили в самом прямом смысле этого слова. Их сердца бились, их лёгкие дышали, их мозги что-то там соображали. При этом ничего общего с людьми, которыми они были до смерти, эти существа не имели.
В тот же день, когда наша героическая команда гордо облажалась в рейде, мертвецы выбросили из подвала килограммовый блин от штанги с затолканной в дырочку бумагой. Развернув бумагу, мы прочитали ультиматум.
Мертвецы объявляли подвал своей территорией, а всё, в нём находящееся, своим имуществом. У них имелись требования — о которых они пока ничего не скажут — и они готовы были пойти на уступки — о которых пока тоже предпочитают умолчать. В целом, они предлагали обеим сторонам несколько поостыть, а назавтра культурно встретиться и пообщаться на лестнице, для чего от нас нужно было выставить парламентёра.
Никто не понял ничего.
Так уж человеческий мозг устроен: он полагает, будто у него всё схвачено, однако стоит только создать ситуацию, выходящую за рамки шаблонов — и тут же полная растерянность. И отчаянные попытки натянуть на эту ситуацию ну хоть какой-нибудь шаблон. Чтобы не создавать новый — трудоёмкое это и не всегда понятное дело.
Рекомендация поостыть лично мне тогда показалась здравой, и я пошёл домой — есть и спать.
Вернувшаяся домой из гимназии Танька была бодра, весела и ничего ещё не знала. Я малодушно ей наврал молчанием — ничего не сказал. А на следующий день случилось то, чего и следовало ожидать. Парламентёром назначили меня. Сам Фёдор Игнатьевич и назначил. Я такое предполагал и заранее заготовил множество колких слов, которыми собирался его разить. Собирался поставить ему на вид, что он просто пользуется одним и тем же удобным инструментом, невзирая на логику. Что в данной конкретной ситуации на переговоры должен отправиться либо некромант, либо кто-то из верхушки, то есть, сам Фёдор Игнатьевич, ну, либо Кунгурцева. На крайний случай — специалист по переговорам с террористами. Коего у нас в штате не имелось. Неувязочка-с.
Однако не успел я начать, как Фёдор Игнатьевич сказал:
— Александр Николаевич, ситуация совершенно нестандартная, как раз для вашего нестандартного мышления. Я всю ночь думал и просто не представляю, кто ещё мог бы решить эту проблему наилучшим образом.
Выглядел Фёдор Игнатьевич и вправду невыспавшимся и усталым, но каким-то умиротворённым. Такой же усталой и умиротворённой выглядела Диана Алексеевна. Сразу видно, вдвоём всю ночь думали. Не покладая думалок.
Крыть мне сделалось совершенно нечем, и я, мрачно посмотрев на начальство, отправился на переговоры.
Мужик, предводитель мертвецов, дикостью вида несколько похожий на Распутина, о котором в этом мире никто не знал, продолжал оставаться голым и стоял внизу лестницы. Я же стоял наверху. Картина маслом: Олимп и Тартар смотрят друг другу в глаза.
— Ну что ж, — сказал я, — у вас, верно, есть какая-то программа переговоров? У меня нет, готов ввериться вашим…
— Ты, это, — перебил, шмыгнув носом, мужик. — За бланш — прости.
— За что?
— Ну, в глаз тебе саданул.
— А… Да, пустое. Бывает.
В действительности, конечно, осадочек у меня оставался. Я как-никак умер от этого удара. И Диль едва не увлекла меня по пути духовного совершенствования и культивации личной силы. Вот это был бы жанровый поворот так поворот, после такого я бы и сам читать бросил.
Однако с Диль я накануне имел разговор, который начал немудрёными отсылками к диалогу в Лимбе, а когда заметил, что остаюсь непонятым, высказал всё в лоб. И Диль посмотрела на меня как на идиота.
— Что ты такое говоришь, хозяин? Всё вообще не так устроено. Нет никакого Лимба. А стать Богом — это уж вовсе сказка какая-то.
— Но ты же мне предлагала!
— Да ничего я тебе не предлагала. Я почувствовала, как тебе в глаз дали, и сразу же переместилась защищать. А мертвецов увидела — и воспищала.
— И всё?
— Всё.
— А Лимб?
— Привиделось.
— Тьфу на тебя.
— Спасибо, хозяин.
Ничего этого я своему собеседнику, конечно, пересказывать не стал. Мы с ним ещё не достигли той степени близости и откровенности. Я подал извиняющую реплику и ждал ответной. И вот мужик развернул сжатую в руке бумажку, пробежал по ней взглядом и сказал:
  
— Нам нужна одежда.
— А мотоцикл?
— Не знаю такого. Одежда нужна.
— Ключ от квартиры, где деньги лежат?
— Не нужны нам квартиры. Одежду дайте. У нас две женщины. Неприлично.
— Уважаемый… Как к вам обращаться?
— Мы порассуждали и решили, что я — Михей.