Синдром героя (СИ)

— Тебя моя жизнь никогда не интересовала.
— Ну конечно, вот во всём отец виноват!
— Ты меня из дома выгнал!
— Ничего я тебя не выгонял!
— Правильно. Избивал только чуть не до смерти.
— А мужиком надо было быть! Терпеть или в ответ вдарить. А ты — хлюзда. Хлюздой был, хлюздой и остался.
Я видел, что у Порфирия, прямо скажем, бомбит, и он вот-вот сорвётся. Потому решил вмешаться:
  
— Мне кажется, вы не правы, уважаемый. Зачем все эти мелочные, суетные противостояния, когда можно просто дождаться, пока злодей издохнет своим ходом, а потом призвать его дух и поглумиться. К слову сказать, на следующей неделе мы с некромантами ещё и над телом вашим поизгаляемся вдосталь.
Стефания посмотрела на меня огромными глазами, полными возмущения.
— Ты! — воскликнул её устами дух. — Как у тебя язык поворачивается святотатствовать?
— Мой язык ещё и не такое может, спасибо, что оценили. А вот с термином не согласен. Святотатство — это когда над святым глумятся. Вы же отнюдь не вели жизнь святого, да и не относился никто к вам с благоговением. Посему бросайте ваньку валять, отвечайте лучше на вопрос, иначе сеанс завершится сию же секунду, и катитесь, откуда явились.
По лицу Стефании пробежала тень испуга. Всё как инструктировал Нестеров: на что угодно готовы духи, чтобы остаться подольше. Но больше трёх минут их держать нельзя.
— Чего вам надо? — буркнул дух.
— Вопрос вы слышали. Участвовали в афере с гробом?
— Знать никаких гробов не ведаю. Часть кабинеты заложили, это было.
— Зачем?
— Да поди вас, барей, распознай, зачем! Сказали сделать — мы и сделали.
— Кто сказал?
— Да пёс его знает. Подошёл, денег пообещал, если тихонько для него работку провернём одну. За деньги-то чего не поработать. Не через Аляльева деньги, а в карман сразу. Исполнили в лучшем виде.
— Не понял… Вы, получается, там просто пустое место замуровали?
— Так и было. Почитай треть кабинеты оттяпали. Дверку предлагали сделать — ничего, говорит, не надо, заложите кирпичёй и баста.
— А потом?
— Денег дал и отпустил с богом. Наказал никому не рассказывать.
— Выглядел он как? Высокий, с е… Кгхм… со странностью?
— Да-да, долговязый такой парняга, только без странностей. Не считая что кабинету уменьшить приказал
Видимо, дуэль позже случилась. Ну, ладно.
— И он туда ничего не клал?
— Ничего не делал, вовсе не присутствовал. Только пришёл посмотреть, когда закончили, кивнул, рассчитался и ушёл. Как будто всё равно ему было.
Я молчал, время тикало. Расследование, судя по всему, зашло в тупик. С одной стороны, все ответы получены, а с другой, что толку с тех ответов? К пониманию ситуации они нас ни на йоту не приблизили. Откуда гроб-то взялся?
— Господа, нам пора заканчивать, — напомнил Нестеров.
— А ты не лезь, щенок, когда взрослые люди разговаривают! — рявкнула на него «Стефания».
Нестеров покраснел от злости, но сдержался. Что проку препираться с духом.
И тут вдруг Порфирий Петрович спросил:
— А кирпичи откуда взяли?
— Ась?
— Кирпичи! Вы же там не строительством занимались. Академия вовсе каменная. Чтобы кирпичи положить, надо эти кирпичи для начала откуда-то взять.
— А, ну да. Этот же кирпичи и предоставил. Ночью подвезли, мы же и разгружали.
— Время! — проскрежетал Нестеров.
— Кирпичи-то диковинные были. По одной стороне всякие странные символы.
— На счёт три размыкаем руки, раз!
— Особо оговаривал, чтоб символами — внутрь.
— Два!
— Чудны́е кирпичи, как будто старинные…
— Три!
И Нестеров резко высвободил обе руки. Стефания брякнулась без чувств на стол. Боря кинулся к ней творить заботу. Порфирий Петрович рукавом вытер пот со лба и сказал:
— Ф-ф-фух…
* * *
Вернувшись, наконец, домой, я обнаружил там в самом разгаре миниатюрный девичник. А именно: Татьяна с Дариной сидели в гостиной в пижамах и делали из цветной бумаги гирлянду.
— Неужели я настолько задержался, что завтра уже Новый год?
— Нет, — мрачно ответила Татьяна. — На уроке рукоделия Дарине поставили двойку и велели переделать, потому как неаккуратно. Другие вовсе абы как налепили, получили пятёрки, а Дарина правда старалась, и — двойка. Вот, переделываем.
— Здравствуй, дядя Саша, — грустно сказала Даринка.
— Привет-привет. Дамы, вы занимаетесь подлинной ерундой. Пытаетесь переиграть зло на его поле и по его правилам. Это так не работает. Разве что в книжках.
— А что ты предлагаешь?
Таньку я знал достаточно хорошо, чтобы понять: она вот-вот взорвётся.
— Спать ложиться я предлагаю.
— А ей завтра — опять двойку влепят⁈
— Разумеется. Или ещё чего придумают. Их задача — вас из гимназии выжить, а не послужить вам сюжетным элементом для раскрытия характера. Люди, у которых нет понятия о чести, не заслуживают и честной игры.
— Ну и как быть?
— Быть буду я. Оставьте мне эти мрачные пируэты с тьмой. Вы созданы для того, чтобы купаться в лучах света, тем и занимайтесь.
— Фр. Ты как Прощелыгин говоришь.
— Нельзя не признать: у него был стиль, и стиль этот был неплох. Кстати, насчёт Прощелыгина. Пойду-ка я, докладик очередной послушаю. А вы расползайтесь спать, серьёзно говорю! Будете завтра на занятиях как две снулые рыбы — ещё больше козырей врагам сдадите.
Я пошёл к лестнице, услышал, как Даринка спрашивает Таньку, что это я такое собрался слушать. Что Танька ей наврёт — проверять не стал. Не моя забота, в конце-то концов, это она моя жена, пусть у неё и болит голова, что про меня врать. А я буду заниматься вещами интересными.
Запершись в спальне, я призвал Диль и скомандовал:
— Жги.
— Дом Прощелыгиной?
— Глаголом жги. Моё сердце. Ай, да ну тебя. Рассказывай, что насмотрела.
— Всё страньше и страньше, хозяин.
— Это нормально, у нас по-другому не бывает. Конкретика?
— Внешне как будто бы ничего не меняется, семья живёт обычной жизнью. Акакий Прощелыгин то ощущается в доме, когда сестра его выходит, то ощущается с сестрой. И вот что я ещё заметила: она разговаривает сама с собой.
— Хм?
— Идёт и бубнит. Я немного послушала — ругается. Костерит на чём свет стоит, а кого — непонятно.
— А отвечает ей кто-нибудь?
— Нет, да она и не ждёт ответа.
— Ходит куда?
— В лес сегодня. Кусты рассматривала, как будто искала что-то. Не нашла, вернулась домой.
— А ругается как?
— *************…
— Тише ты, дитё ведь подслушать может!
— Прости, хозяин.
— Помимо вот этого вот всего, что там звучит?
— Мало чего. Например, возвращаясь, она сказала: «Да *** я тебе поеду в твой Белодолск, заняться мне больше нечем, *** ******! Утоплю тебя в сортире, вот и дело с концом, туда и дорога».
— Сумасшедшая, может?
— Не знаю, хозяин. Уж совершенно точно на нормальную не похожа.
— Ясно, ещё пару дней понаблюдай — и хватит. По газете как?
— Завтра последние заметки сдать должны — и будут верстать номер. Завтра всё принесу.
— Так служить. Вот тебе ещё одна задачка, приоритет — высокий. Гимназию, где Даринка учится, представляешь?
Диль кивнула.
— Там учительница какая-то есть по рукоделию. Которая непосредственно Даринке преподаёт. Мне адресок её бы узнать. Мог бы торрелем вычислить, но долго.
— Да, я могу хоть сейчас полететь в гимназию и посмотреть документы. К утру будет результат.
— Диль, я тебе когда-нибудь говорил, что люблю тебя?
— Нет, хозяин. Я тоже тебя люблю.
И исчезла. Не фамильярка — золото. А вот с Прощелыгиным — очень всё странно. И с гробом странно. И со Старцевым — тоже.
* * *
— Осмелюсь заметить, Александр Николаевич, вы замыслили очень страшное и жестокое дело, но справедливое, поэтому мне трудно вас осуждать, но смотреть на вас я отныне буду с опаской.
  
— Я когда это выдумал, Анна Савельевна, сам на себя в зеркало взглянул с ужасом неимоверным.