Синдром героя (СИ)
— Это мы устроим запросто, — подтвердил я, распиливая мясо ножиком. — Кеша так нашумит, что ни в сказке сказать, ни пером описать.
— Я не хочу скандала, — насупилась Танька.
— И не будет скандала, — успокоил я её. — Если ты не хочешь. Захочешь — будет. Ты, главное, как захочешь — сразу говори, я всегда рядом. Я ведь твой муж.
Благодарно сжав мне руку, Танька тоже опрокинула бокал и уставилась на Даринку.
— Никто тебя не выгонит, ты учишься лучше всех в классе.
— У, — надула губы Даринка, чувствуя некоторое смущение.
— И ничего не «У», а правда.
— Все говорят, это потому, что я — твоя любимица.
— Враньё совершенное, пусть проверят. Если посмеют. Позор сущий — с детьми воевать. И запомни: ты лучше всех в классе! Поэтому к тебе так и относятся.
Я потрогал пальцем бокал с соком и посмотрел на Фёдора Игнатьевича.
— И не надейтесь.
— Что? — встрепенулся тот. — На что?
— На закрытие академии. С гробом мы разберёмся. Я приближаюсь к разгадке. А когда разберёмся, вы, Фёдор Игнатьевич, сделаете две вещи, вы это сейчас торжественно, при всех пообещаете.
— Что за вещи такие?
— Секретаршу наймёте и уйдёте в отпуск.
— Ну, знаете! — Фёдор Игнатьевич допил свой бокал. — Это уж невесть что такое!
— Ну, либо Кунгурцевой жалованье поднимите. Вы же на неё всю секретарскую работу свалили! Она и замдекана, и секретарь, и завкафедрой, и преподаватель, между прочим. У неё совершенно нет времени со мной дурака валять, а мне бывает скучно. И это претензия к вам, Фёдор Игнатьевич, вы, именно вы должны испытывать по этому поводу чувство вины!
— Если есть на то ваша воля — я легко избавлю вас от скуки.
— Ни-ни-ни, ни в каком случае. Меня всё устраивает. Только Кунгурцеву жалко. Горит человек на работе, хотя работать не любит. Я считаю, что для справедливости на работе должны гореть те люди, которые её любят, вроде вас, например. Но даже и вам бы уже подостыть немного.
О чём-то задумавшись, Фёдор Игнатьевич вдруг сказал:
— Хорошо. Найму я секретаря. Всё равно скоро академию закроют.
— Вот! Вот это настрой! — Я поднял бокал. — За старого доброго Фёдора Игнатьевича!
* * *На ночлег мы, конечно, оставаться не стали. Вскоре после ужина собрались и потянулись к выходу. С извозчиками заморачиваться смысла не было, потому что жили мы недалеко, и пройтись полагали в удовольствие, особенно после еды.
С нами потянулась и Диана Алексеевна. Я задумчиво поглядел на неё в прихожей и сказал:
— Вы забыли зонтик.
— Зонтик? — удивилась та. — Но у меня не было никакого…
— Скажете тоже. Без зонтика осенью в Белодолске? Верно, запамятовали. В спальне оставили.
— Я никогда не заходила в…
— Ну так зайдите и посмотрите. Я уверяю, там стои́т. Мы ждать не будем, нам всё одно в разные стороны. До встречи в академии, Диана Алексеевна! До встречи, Фёдор Игнатьевич.
Мы вышли, оставив смущённых голубков заниматься дальнейшим продвижением своих отношений. Пройдя пару домов, Танька хихикнула.
— Да-да? — посмотрел я на неё.
— Я не могу. Они такие… Как подростки.
— Главное, ребята, сердцем не стареть.
* * *Вечером, уже традиционно в тот промежуток, когда Танька приводила себя в готовность ко сну, явилась Диль. Пыльная, с клочком паутины в волосах, который я тут же с неё снял, она приволокла лист бумаги и выглядела весьма довольной собой.
— Вот, хозяин. Девяносто шестой год, май, господин Аляльев подписывает контракт на ремонтные работы в академии. Вот тут подробный перечень работ.
— Так. Вижу.
— Никаких строительных работ здесь нет.
— Угу, отделка, покраска, замена дверей…
— Это список рабочих. Кто в какой бригаде, под чьим началом, чем именно занимался и в какой аудитории. Здесь есть и кабинет Старцева.
— Господи, это ж какой тщательный человек был старый Аляльев! Даже не знаю, восхищаться или ужасаться.
— В кабинете Старцева работали маляры, штукатуры и плотник.
— Пум-пум-пум. Ну, значит, попытаемся отыскать этих маляров и штукатуров, спросим, что они такого интересного запомнили из этого бурного периода. Спасибо за труд. Всё это?
— Нет, хозяин. Ещё кое-что. Я внезапно почувствовала господина Прощелыгина.
Глава 7
Крючочек
Акакий Прощелыгин происходил из рода Прощелыгиных, который, как нетрудно догадаться, особой знатностью похвастаться не мог. Кроме того, этот род, по сути, был обязан своим происхождением женщине. Если там какой-то мужчина с такой фамилией когда-то и валялся — история того не сохранила.
А была, собственно, в одной подмосковной деревне бабка-знахарка, которая испокон веков звалась Надеждой Прощелыгиной. Как-то раз пригрела сироту, девочку по имени Аксинья, и обучила её своему непростому ремеслу. Аксинья же, едва войдя в возраст, обнаружила, помимо талантов к составлению зелий, редкостную красоту. Откуда она такая взялась и где раздобыла настолько несвойственный захудалой деревне генетический материал — никто не знал. Да никто особо и не интересовался такими сложными вопросами. К девушке тянулись местные парни с влюблёнными глазами. Но Аксинья, полностью оправдывая полученную от бабки фамилию, глазки строила и дарила смутные надежды, не забывая при этом продавать свои услуги по основной специальности.
Однажды деревенские парни собрали «вече» и выяснили, что ходящие по деревне слухи о половых победах — наглое враньё, ими же самими и распространяемое. В действительности с Аксиньей никто никогда и ни разу. Однако у всех дома дышать нечем из-за разнообразных травок, настоек и прочей невкусной белиберды, никому особенно не нужной.
«Ведьма», — решили парни и, закинувшись на всякий случай самогонкой, зажгли факелы, похватали вилы. Согласно некоторым свидетельским показаниям, отдельные индивиды выдвинулись на дело с граблями — не то из-за передозировки самогоном слабо соображая, куда именно идут, не то надеясь удивить ведьму и выиграть таким образом время для остальных.
Аккурат в ту пору величайший писатель всех времён и народов, широко известный как Господь Бог, иногда творящий под такими псевдонимами, как Рок и Судьба, послал в описываемую деревню психокинетического мага Владимира Передонова. Передонов, собственно говоря, ехал в совершенно другое место убивать царя и делать переворот, однако кучер умудрился сбиться с пути. Приняли решение заночевать в деревне. И вдруг увидели процессию с факелами.
Передонов заинтересовался местными обычаями и, покинув экипаж, присоединился к парням, надеясь, быть может, записать какие-нибудь образцы фольклора.
В одну руку ему сунули бутылку с мутной жидкостью, в другую — резервные грабли. Поняв, что это — испытание, Передонов выдержал его с честью и немедленно выпил, после чего стал в доску своим. Правда, бутылку у него отобрали, очень уж рьяно он доказывал преданность общему делу.
Цель путешественников находилась немного за границей деревни, в лесу. Подобно Генри Дэвиду Торо, Надежда Прощелыгина обосновалась в двух шагах от цивилизации, пользовалась всеми её благами, но при этом искренне полагала, что живёт на природе и ей нафиг никто не нужен. Бог — судья, хозяин — барин, кто мы такие, чтобы осуждать чужих тараканов. Мужики же, едва войдя в лес, мигом начали вести себя тише и даже ощущать сильные позывы в области кишечника. Некоторые не выдержали и убежали обратно в сторону деревни, громогласно уверяя, что они бы — ух, если бы не. Сходить быстренько здесь же под деревом почему-то никому в голову не пришло, видимо, это считалось неэкологичным в те дремучие времена. Убегая, кто-то вручил Передонову вилы, так что теперь у него обе руки были заняты.
И вот, наконец, пришли к лесной хижине, перед которой остановились и начали громко материться. На крыльцо вышла заспанная Аксинья и, не продемонстрировав ровно никакого испуга, поинтересовалась, какого рожна они все не спят, и не нужно ли им в честь этого совершенно недорого одного хорошего отвара, после которого вырубает мгновенно и не меньше чем на двенадцать часов.