Старик в углу

Как и заявил сэр Артур Инглвуд, доказать это не составляло труда, и подсудимый, по требованию его чести, несколько раз нацарапал несколько строк вместе со своей подписью на листе бумаги из блокнота. По изумлённому лицу магистрата было легко прочитать, что почерки не имели ни малейшего сходства.
Возникла новая загадка. Кто же тогда назначил встречу с Уильямом Кершоу на железнодорожной станции Фенчёрч-стрит? Обвиняемый предоставил вполне удовлетворительный отчёт о том, как он потратил своё время с момента высадки в Англии.
  
«Я плыл на «Царском Селе», – начал он, – на яхте, принадлежащей моему другу. Когда мы подошли к устью Темзы, был такой густой туман, что прошло двадцать четыре часа, прежде чем решили, что причаливать безопасно. Мой друг, русский, вообще не сходил на берег; его настолько пугала эта страна туманов, что он немедленно отправился на Мадейру.
Я действительно сошёл на берег во вторник, 10-го числа, и сразу же сел на поезд до города. Я позаботился о своём багаже и кэбе, как уже говорили вашей чести носильщик и кэбмен; затем я захотел найти буфет, чтобы выпить бокал вина. Я прошёл в зал ожидания, и там ко мне обратился человек в убогой одежде, который начал рассказывать мне вызывающую жалость историю. Кто он такой, я не знаю. Он представился старым солдатом, который верой и правдой служил своей стране, а теперь вынужден голодать. Он умолял меня отправиться вместе с ним в его квартиру, где я мог бы увидеть жену и голодающих детей и удостовериться в правдивости и трогательности его рассказа.
Ну, ваша честь, – добавил подсудимый с благородной откровенностью, – это был мой первый день в старой стране. Я вернулся через тридцать лет с карманами, полными золота, и первое, что услышал – эту печальную историю. Но я деловой человек, и не хотел, чтобы меня водили за нос. Я вышел вместе с просителем на туманную улицу. Некоторое время он молча шагал рядом со мной. Я не имел ни малейшего представления, где нахожусь.
Внезапно, обратившись к нищему с каким-то вопросом, я тут же понял, что сей джентльмен позволил мне ускользнуть. Вероятно, обнаружив, что я не расстанусь с деньгами, пока лично не увижу голодающих жену и детей, он предоставил меня моей судьбе и отправился на поиски более легковерной наживки.
Место, где я оказался, было мрачным и безлюдным. Ни кэба, ни омнибуса[16]. Я повернулся и попытался вернуться на вокзал, но оказался в ещё более сомнительных и пустынных районах, безнадёжно затерявшись в тумане. Стоит ли удивляться, что прошло два с половиной часа, пока я бродил по тёмным и безлюдным улицам; единственное, что заслуживает изумления – что мне в конце концов удалось найти станцию. Вернее, полицейского, указавшего мне дорогу – оказалось совсем недалеко».
«Но как вы объясняете, что Кершоу в точности знал о вашем местопребывании? – по-прежнему не унимался его честь. – А также знал точную дату вашего прибытия в Англию? Как вы, собственно, объясняете эти два письма?»
«Я не могу ничего объяснить, ваша честь, – тихо ответил обвиняемый. – Я доказал вам лишь то, что никогда не писал этих писем, и что этот человек... э-э... Кершоу, верно? – не был убит мной».
«Можете ли кто-нибудь здесь или за границей знать о ваших передвижениях и о дате прибытия в Англию?»
«Мои бывшие сотрудники во Владивостоке, конечно, знали о моём отъезде, но никто из них не мог написать эти письма, потому что ни один не знает ни слова по-английски».
«Значит, вы не можете пролить свет на эти таинственные письма? Вы никак не можете помочь полиции в раскрытии этого странного дела?»
«Это дело столь же загадочно для меня, как и для вашей чести, и для полиции этой страны».
Фрэнсис Сметхёрст, конечно, был оправдан; против него не имелось никаких доказательств, достаточных для того, чтобы предать его суду. Защита привела два основных аргумента, которые полностью свели на нет обвинение: во-первых, доказательство того, что он никогда не писал пресловутых писем; во-вторых, тот факт, что Кершоу, предположительно убитый десятого числа, был признан живым и здоровым шестнадцатого. Но кем же тогда был таинственный человек, сообщавший Кершоу о передвижениях Сметхёрста, миллионера?
 ГЛАВА III. 
 ЕГО ВЫВОДЫ 
Старик в углу склонил голову набок и посмотрел на Полли; затем он взял свой любимый кусок верёвки и медленно развязал каждый узел, завязанный до этого. Когда на верёвке не осталось ни единого узла, он выложил её на стол.
– Я изложу вам, если хотите, пункт за пунктом, рассуждения, которым следовал сам и которые неизбежно приведут вас, как привели меня, к единственно возможному разрешению загадки.
Во-первых, – продолжил он, снова нервно схватив верёвку и завязав на ней ряд узлов, которые посрамили бы любого моряка, – очевидно, что Кершоу не мог быть не знаком со Сметхёрстом, так как из двух писем ему было известно о прибытии последнего в Англию. Мне было ясно с самого начала, что никто не мог написать эти два письма, кроме Сметхёрста. Вы возразите: доказано, что эти письма не мог написать подсудимый. Безусловно. Помните, Кершоу проявил неосторожность – потерял оба конверта. Для него они не имели значения. Теперь никто не опровергнет, что эти письма были написаны Сметхёрстом.
– Но… – попыталась вставить Полли.
– Подождите минутку, – прервал он, когда на верёвке появился узел номер два, – доказано, что через шесть дней после убийства Уильям Кершоу был жив и посетил отель «Торриани», где его уже знали и где он очень кстати оставил бумажник, чтобы никто не ошибся в его личности; но никто не спросил, где пребывал в тот же день мистер Фрэнсис Сметхёрст, миллионер.
– Вы имеете в виду?.. – ахнула девушка.
– Ещё минутку, прошу вас, – торжествующе добавил он. – Как вышло, что хозяина отеля «Торриани» вызвали в суд? Откуда сэр Артур Инглвуд – или, скорее, его клиент – узнал, что Уильям Кершоу посетил отель в те памятные даты, и что его хозяин мог представить столь убедительные доказательства, полностью оправдавшие миллионера от обвинения в убийстве?
«Конечно, – возражал я сам себе, – обычные меры, принятые полицией…»
Но полиция держала язык за зубами с момента ареста в отеле «Сесил». Они не вывешивали традиционное объявление: «Если кому-то станет известно о местонахождении и т. д. и т. д.». Если бы Торриани узнал об исчезновении Кершоу обычным образом, он бы связался с полицией. Вместо этого его нашёл сэр Артур Инглвуд. Как сэр Артур выследил его?
– Неужели вы имеете в виду?..
– Пункт номер четыре, – невозмутимо продолжил Старик, – к миссис Кершоу не обращались с просьбой показать образец почерка её мужа. Почему? Потому что полиция, которую вы считаете умной, никогда не шла по правильному пути. Они были уверены, что Уильям Кершоу убит; они искали Уильяма Кершоу.
31 декабря то, что предположительно было трупом Уильяма Кершоу, нашли два лихтерщика: я показал вам фотографию того места, где его обнаружили. Тёмное и пустынное место, помните? Место, куда трусливый злодей заманивает ничего не подозревающего незнакомца, убивает его, а затем отнимает его ценности, его документы, саму его личность и оставляют убитого там гнить. Тело обнаружили на заброшенной барже, которую раньше ненадолго пришвартовали к стене у подножия лестницы, ведущей к реке. Труп находился в последней стадии разложения и, конечно, не мог быть достоверно опознан, но полиция сочла его телом Уильяма Кершоу.
  
Им даже не пришло в голову, что это было тело Фрэнсиса Сметхёрста, а Уильям Кершоу был его убийцей.
Ах! Какой блестящий, какой артистичный замысел! Кершоу – гений. Предусмотрел всё! Его маскировка! У Кершоу были косматая борода, волосы и усы. Он сбрил их, побрившись до самых бровей! Неудивительно, что даже жена не узнала его в суде. Вспомните, что она так и не увидела его лица, когда он сидел на скамье подсудимых. Кершоу был потрёпанным, сутулым, унылым беднягой. Сметхёрст, миллионер, мог бы служить в прусской армии.