Обезьяна – хранительница равновесия
Её глаза наполнились слезами. Давид протянул руку и похлопал её по руке.
– Я знаю, Нефрет. Мне жаль. Не плачь.
– Мир не изменишь в одночасье, Нефрет. Не разбивай себе сердце из-за того, что не можешь изменить. – Рамзес знал, что его голос звучит жёстко и безразлично, но видеть её слёзы, когда он не мог утешить её так, как ему хотелось, было для него мучительно. Если бы он осмелился прижать её к себе, то выдал бы себя.
«В любом случае, – подумал он, – стащить девушку с седла и усадить перед собой будет скорее болезненно, чем романтично».
Она вытерла глаза тыльной стороной ладони и улыбнулась, слабо, но дерзко.
– Я могу помочь. И однажды я это сделаю; просто подожди и увидишь.
Видя, как выдвинут подбородок и сжаты губы, Рамзес понял, что имела в виду его матушка, когда говорила о предчувствиях и предвидениях. Он полностью разделял чувства Нефрет, но у неё имелась опасная привычка вмешиваться туда, куда боялись ступать даже ангелы[134], и эта конкретная причина могла привести её к серьёзным неприятностям. Каким-то образом, одному Богу известно, ему придётся держать её подальше от Дома Голубей – и от Лейлы. Два мужа Лейлы внезапно и насильственно умерли. Если он когда-либо и видел женщину, не нуждавшуюся в помощи и сочувствии, то это была именно она.
Как-то вечером на той же неделе мы ужинали с Сайрусом и Кэтрин, и случайное замечание последней напомнило мне о невыполненном обещании. Кэтрин спросила, когда мы ожидаем младших Эмерсонов и Лию, и Сайрус предложил разместить их в «Замке». Он был общительным человеком и любил компанию, но, хотя его жилище было гораздо просторнее и элегантнее нашего скромного обиталища, я отклонила приглашение, выразив подобающую благодарность.
– Они должны добраться до Александрии в следующий понедельник, но я не знаю, как долго они пробудут в Каире, прежде чем приехать.
– Думаю, не так уж долго, – сказала Кэтрин. – Им явно не терпится увидеться с вами. Мы надеемся встречаться с ними достаточно часто. Кажется, вы упоминали, что маленькая мисс Эмерсон на следующую осень намерена поступить в университет. Если она захочет продолжить учёбу нынешней зимой, вспомните, что я — бывшая гувернантка и учительница.
– Боже мой! – воскликнула я. – Это напомнило мне о Фатиме! Мы обещали найти ей учительницу. Она такая робкая, что не решается спросить ещё раз.
– У неё больше предприимчивости, чем ты думаешь, тётя Амелия, – ответила Нефрет. – Она обошлась своими силами. Кажется, в Луксоре есть женщина, которая даёт частные уроки.
Кэтрин, конечно же, ничего не поняла и попросила разъяснений. А затем отреагировала на моё объяснение с тем сочувственным энтузиазмом, которого я и ожидала.
– Подумать только, эта скромная женщина вынашивает такие стремления! Она заставляет меня стыдиться самой себя. Мне самой следовало бы вести такие занятия.
– Почему бы не открыть школу? – предложил Сайрус. – Найди подходящее здание и найми учителей.
– Ты серьёзно? – Её лицо засияло. Кэтрин всегда напоминала мне милую полосатую кошечку – с испещрёнными сединой прядями, круглыми щёчками и зелёными глазами. Её нельзя было назвать красавицей, но когда она смотрела на мужа так, как сейчас, то казалась очень красивой – и мне, и, очевидно, ему. – Ты серьёзно, Сайрус? Помимо чтения и письма, мы могли бы преподавать девочкам ведение домашнего хозяйства и уход за детьми, обучать тех, кто проявит способности в определённой области, например, машинописи, и…
Сайрус расхохотался.
– И обеспечить всем стипендии в колледжах! Дорогая, можешь открыть хоть дюжину школ, если это тебя порадует.
После ужина мы удалились в гостиную, где нас ласково встретила кошка Вандергельтов, Сехмет. Изначально она принадлежала нам; мы привезли её в Египет в надежде, что она возместит Рамзесу потерю его давней спутницы, Бастет. Он не привязался к Сехмет, презрительно называя её «мохнатой слизью». Правда, Сехмет была настолько глупа и неразборчива в привязанностях, что ей было всё равно, чьи колени она занимает, но именно эта черта характера и обеспечила ей любовь Сайруса. Теперь она жила в «Замке», словно принцесса, кормясь сливками и рыбным филе у мажордома, когда Вандергельты были в Америке, и никогда не покидая огороженных стеной границ поместья – Сайрус не позволял ей общаться с обычными кошками.
Она устроилась на коленях у Давида, истерично мурлыча, а Нефрет пошла садиться за фортепиано. Сайрус отвёл меня в сторону.
– Спасибо, Амелия, дорогая, – тепло сказал он. – Вы вернули Кэтрин интерес к жизни. Она малость хандрила до вашего приезда; соскучилась по детишкам, понимаете ли.
– И вы, я полагаю, тоже.
Дети Кэтрин от первого, несчастливого брака учились в школе в Англии. Я не встречалась с ними, так как они проводили каникулы в Америке с матерью и отчимом; но Сайрус, всегда мечтавший о собственной семье, принял их в своё великодушное сердце. Он тоскливо вздохнул.
– Да, дорогая, так и было. Жаль, что вы не можете уговорить Кэтрин позволить им поехать с нами в следующем сезоне. Я предложил нанять репетиторов, учителей — всё, что она пожелает.
– Я поговорю с ней, Сайрус. Мне это кажется отличной идеей. Нет климата более целебного, чем Луксор зимой, и этот опыт будет крайне познавателен.
Он взял меня за руку и крепко сжал её.
– Вы — лучшая подруга на свете, Амелия. Мы бы не смогли обойтись без вас. Вы же… вы же будете осторожны, правда?
– Я всегда осторожна, – рассмеялась я. – И мой дорогой Эмерсон тоже. Почему вам вдруг пришло это в голову, Сайрус?
– Ну, я просто решил, что вы что-то задумали, как всегда. Чем тише всё вокруг, тем громче будет взрыв. Вы же не откажете мне в возможности помочь вам, правда?
– Дорогой Сайрус, вы самый верный друг. Однако сейчас я ничем не занята. Я только хочу…
Но в этот момент Эмерсон позвал меня, якобы приглашая присоединиться к пению. Эмерсон уже почти преодолел свою ревность к Сайрусу, но ему не нравится, когда другие мужчины держат меня за руку так долго и так горячо.
Я очень люблю музыку, но именно дружелюбная компания, а не качество исполнения, делали наши маленькие импровизированные концерты такими приятными. Эмерсон совершенно не умеет петь, но поёт очень громко и проникновенно. Его исполнение «Утраченного аккорда»[135] было одним из лучших. (Значительная часть мелодии — одна и та же нота, что, безусловно, к лучшему.) Затем мы исполнили несколько более весёлых куплетов Гилберта и Салливана, а Нефрет уговорила Рамзеса спеть вместе с ней дуэт из новой оперетты Виктора Герберта[136]. Сайрус всегда приносил с собой новинки американской музыки, которые никто из нас ещё не слышал.
– Это дуэт, – заметила Нефрет. – Я не могу петь две партии одновременно, а ты – единственный, кто умеет читать с листа.
Рамзес прочитал слова через её плечо.
– Текст ещё более банальный и сентиментальный, чем обычно, – проворчал он. – Я не смогу сохранить серьёзное выражение лица.
Нефрет хихикнула.
– «Что плохого в золотистых волосах и голубых глазах? Трудно найти рифму к слову «карие»?». – Ты вступаешь в припев: «Ты не совсем справедлива, дорогая…»
Должна признать, что вместе они звучали очень хорошо, хотя Рамзес не удержался и сорвался на дрожащий фальцет на последней высокой ноте.
После того, как Сайрус завершил импровизированный концерт своей любимой «Кэтлин Мавурнин»[137] (не переставая строить жене телячьи глазки, как невежливо выразился Эмерсон), мы вышли во двор ждать экипаж. Ночь была чудесно прохладной, и звёзды сияли так же ярко, как бриллианты миссис Стивенсон. Кэтрин, воодушевлённая своим новым планом, предложила нам на следующий день отправиться в Луксор к учительнице Фатимы.