Обезьяна – хранительница равновесия

Познакомив миссис Стивенсон с кем-то ещё (надеюсь, у меня достаточно хорошие манеры, чтобы не оставлять незнакомого человека в одиночестве), я увлекла Эмерсона за собой.
– Честное слово, Пибоди, ты была чертовски любопытна, – заметил Эмерсон. – У тебя возникло одно из твоих знаменитых предчувствий относительно этой леди? Она показалась мне очень приятной.
– Я заметила. Ты не пригласил меня на танец, Эмерсон. Они играют вальс.
  
– Конечно, моя дорогая. – Его сильная рука подхватила меня и потащила к месту для танцев.
Я оглянулась в поисках Нефрет. И с удовольствием отметила, что мальчишки практически полностью завладели ею, забрав почти все её танцы и не давая ей возможности улизнуть в сад без сопровождения. Теперь она танцевала с Рамзесом, который демонстрировал больше изящества, чем со мной. Её пышные юбки развевались, когда он стремительно кружил её, и она улыбалась ему.
Эмерсон глубоко задумался, нахмурив мужественный лоб.
– Ты на редкость молчалива, Пибоди. Из-за бриллиантов? Я видела, как ты на них пялилась. Можешь приобретать всё, что хочешь. Я не думал, что тебя интересуют такие вещи.
Его чуткое восприятие и щедрое предложение заставили меня устыдиться.
– О, Эмерсон, – пробормотала я. – Ты так добр ко мне.
– Ну, я стараюсь, чёрт возьми. Но если ты не говоришь мне, чего бы тебе хотелось, как мне догадаться?
– Мне не нужны бриллианты, дорогой. Ты дал мне всё, что я хочу, и даже больше.
– А, – широко улыбнулся Эмерсон. – Поедем домой, Пибоди, и я предложу тебе…
– Это было бы очень приятно, Эмерсон.
Будьте уверены, дорогой Читатель, Эмерсон не позволял нам пренебрегать нашей профессиональной деятельностью. Я не стала подробно описывать её, поскольку она не принесла ничего интересного. Пока мы все трудились в отдалённых уголках Долины, Рамзес и Давид работали в храме Сети I, переписывая надписи.
Погода выдалась необычайно тёплой, что не облегчало нам труды. Под палящими лучами солнца голые каменные стены Долины впитывали тепло, словно губка воду – товар, которого, стоит добавить, здесь катастрофически не хватает. Мы все это чувствовали, за исключением Эмерсона, который, похоже, невосприимчив к жаре и холоду.
Я пыталась найти для Абдуллы небольшие задания, чтобы отвлечь его от перенапряжения, но в конце концов он раскусил мои замыслы и принялся за дело ещё усерднее, негодующе наморщив аристократический нос. Поэтому я не спускала со старика глаз и первой увидела, как он упал.
Он сел, когда я подбежала к нему, и попытался сказать, что всё в порядке, но не смог набрать воздуха, чтобы заговорить. Нефрет подошла к нему почти сразу же, как и я. Она вытащила из кармана рубашки конверт и полезла внутрь.
– Держи ему рот открытым, – приказала она тоном, которым обращалась бы к слуге. Естественно, я тут же повиновалась. Её пальцы вошли ему в рот и тут же выскользнули; она сжала своими маленькими загорелыми ладошками бородатые челюсти Абдуллы и приблизила своё лицо к его лицу так близко, что их носы почти соприкоснулись.
Абдулла, словно заворожённый, смотрел в её пристальные голубые глаза. Постепенно его дыхание замедлилось и углубилось, после чего Нефрет убрала руки и уселась на пятки. Абдулла моргнул. Затем посмотрел на меня.
Я ободряюще кивнула ему.
– Всё хорошо, Абдулла. Нефрет, иди и скажи профессору, что мы прекращаем работу.
Так она и сделала, и как только Эмерсон узнал о случившемся, он вышел из гробницы и отчитал Абдуллу, после чего тот надулся, а затем послал Селима попросить у Сайруса его экипаж, на что Абдулла разразился руганью.
– На сегодня мы закончили, – заявил Эмерсон тоном, не терпящим возражений. – Иди домой и отдохни, упрямый старый негодяй.
– К чему всё это? – трагически воскликнул Абдулла. – Я стар и никому не нужен. Печально кончать жизнь, валяясь на солнце, как беззубый младенец
Дауд взял его за руку. Мы смотрели, как они медленно уходят, и Абдулла раздражённо толкает Дауда.
– Что, чёрт возьми, мне с ним делать? – воскликнул Эмерсон. – Однажды он упадёт замертво, и это будет моя вина.
– Возможно, он бы предпочёл именно это, – ответила Нефрет. – А вы бы не хотели?
Встревоженное лицо Эмерсона смягчилось, и он нежно обнял её.
– Ты очень мудра для такого юного создания, дорогая. Что ты ему дала?
– Я знала, что он потеряет или выбросит таблетки нитроглицерина, которые я ему дала, поэтому взяла с собой новую упаковку. Я всегда ношу их с собой.
К тому времени, как мы добрались, мальчики уже вернулись домой, и когда Нефрет сказала, что хочет поехать в Гурнах и убедиться, что с Абдуллой всё в порядке, они поехали с ней.
Из рукописи H:
Дом, один из самых больших в Гурнахе, находился на полпути к вершине холма, рядом с гробницей Ра-мосе[131]. Абдулла жил в нём со своим племянником Даудом и его женой Кадиджей, высокой седовласой женщиной с тёмно-коричневой кожей и почти такой же впечатляющей мускулатурой, как у Дауда. Нефрет утверждала, что она была очень интересной собеседницей с прекрасным чувством юмора, но Рамзесу приходилось верить ей на слово, поскольку Кадиджа в его присутствии никогда не снимала чадру и не произносила ничего, кроме приветствий, да и то шёпотом.
Им пришлось делать вид, что они зашли поболтать, пока выгуливали лошадей. Кадиджа подала им по чашке тёмного сладкого чая и удалилась в угол. Нефрет некоторое время молча наблюдала за Абдуллой, а затем присоединилась к Кадидже, и между ними завязался приглушённый разговор, прерываемый мелодичным смехом Нефрет.
Они ушли, так и не затронув неприятную тему здоровья Абдуллы. Выйдя на улицу, Давид с тревогой сказал: 
– Он выглядит лучше, но у него наверняка будут ещё приступы. Что будет, если тебя с лекарством не окажется рядом?
– Я дала Кадидже запас и сказала, на что обратить внимание. Она проследит, чтобы он принял лекарство.
– Силы-то у неё для этого хватит, – согласился Рамзес. – Но хватит ли у неё воли? 
– Конечно. Она очень умная женщина. Она рассказала мне презабавную историю о… – Нефрет рассмеялась. – Ну, пожалуй, это не для нежных мужских ушей. 
Было ещё рано, поэтому по предложению Давида они прогулялись по деревне – как он выразился с несвойственной ему иронией, «чтобы вспомнить места моей юности». Дом, где он провёл столько злополучных лет, будучи учеником фальсификатора древностей, перешёл в руки двоюродного брата Абд эль-Хамеда, который занимался тем же ремеслом. Теоретически мастерская производила копии, которые и продавались как таковые, но все знали, что этот бизнес – лишь прикрытие для производства подделок.[132]
– Он не так хорош, как мой покойный и неоплаканный хозяин, – рассказывал Давид. – Я видел несколько его подделок в антикварных лавках, и они настолько плохи, что купить их может только самый доверчивый турист. Держу пари, что в половине крупнейших музеев мира найдутся репродукции Абд эль-Хамеда. 
– Ты говоришь так, будто сожалеешь о его смерти, – воскликнула Нефрет. – После того, как он с тобой обходился!
  
– Жаль, что талант и моральные качества несовместимы, – отрезал Давид. По его высокому телу пробежала дрожь, и он резко отвернулся от дома. – Абд эль-Хамед был садистом и мерзавцем, но, кроме этого, ещё и гением. И именно благодаря ему я познакомился с вами. Пойдём. Хватит с меня ностальгии. 
Они оставили лошадей у подножия склона. Когда они гуськом спускались по тропе, Рамзес отстал. Лучи заходящего солнца творили чудеса с волосами Нефрет.