Обезьяна – хранительница равновесия

На следующее утро после нашего приезда я снова попыталась убедить Эмерсона в необходимости действовать более разумно. Мой подход, как всегда, был тонким и окольным.
– Сайрус и Кэтрин Вандергельт пригласили нас сегодня вечером на ужин, – заметила я, просматривая поступившие к нам сообщения.
Эмерсон хмыкнул. Он завалил половину стола своими блокнотами и просматривал их. Я сняла один из них с его тарелки, стёрла маслянистые крошки и попробовала ещё раз:
  
– Сайрус планирует в этом году проводить раскопки в Асасифе[105]. Уверен, он будет благодарен за помощь. Его сотрудники…
– … вполне подходят для этой цели. – Эмерсон поднял взгляд, картинно нахмурившись. – Ты снова за своё, Амелия? Сегодня мы начнём работу над гробницами в той небольшой долине – если я смогу найти схему, которую рисовал в прошлом году. Рамзес, ты опять брал мои записи?
Рамзес сглотнул – он только что доел последнюю ложку овсянки – и покачал головой.
– Нет, отец. Не те записи. Я позволил себе…
– Неважно, – вздохнул Эмерсон. – Полагаю, вы с Давидом к нам не присоединитесь.
– Как я уже говорил вам, сэр, мы намерены начать копировать надписи в храме Сети I. Но если вы хотите, чтобы мы…
– Нет, нет. – Эмерсон глубоко вздохнул, и мускулистая грудь его расширилась. – Ваша публикация о Колоннадном зале Луксорского храма[106] была великолепна. Вам следует продолжать копировать. Серия таких томов создаст вам репутацию и станет бесценным архивом.
– Если бы ребята нам помогли, мы бы закончили раньше, – заметила я.
– Нет, Пибоди, я этого не допущу. Рамзес прав, ты же знаешь.
– Рамзес прав? – воскликнула я. – В чём?
– В важности сохранения раскопанного материала. Как только памятник, храм или гробница обнаруживаются, они начинают разрушаться. И в недалёком будущем наступит время, когда единственными следами значимых исторических данных будут копии, подобные тем, что делают мальчики. Деятельность Рамзеса и Давида имеет для египтологии большую ценность, чем вся моя работа в целом.
Голос его был тихим и надломленным, брови нахмурены. Он склонил голову.
– Боже мой, Эмерсон! – вскричала я в тревоге. – Никогда не слышала, чтобы ты так говорил. Что с тобой?
– Я жду, что кто-нибудь мне возразит, – отозвался Эмерсон обычным тоном.
После того, как Эмерсон насладился своей шуточкой за наш счёт, он признался, что его предыдущее заявление также было несерьёзным.
– Нам нужно начать работу не раньше, чем через пару дней. Я хотел бы осмотреть Долину, прежде чем решить, с чего начать. Остальные, конечно, могут поступать, как им угодно.
Стоит ли удивляться, что все решили: путешествие в Долину – именно то, что им нужно. По привычке мы пошли по тропинке, ведущей вверх по скалам за Дейр-эль-Бахри и через плато. Эмерсон шёл впереди, держа меня за руку, а дети отставали. Нефрет тащила на себе кота, изъявившего желание сопровождать её. Она обращалась с ним, как с котёнком, которым он, к сожалению, не был (на целых пятнадцать фунтов тяжелее), а сам кот безжалостно пользовался её любезностью.
Косые лучи раннего утра очерчивали скалы и хребты сине-чёрными тенями. Через несколько часов, когда солнце окажется прямо над головой, бесплодная земля выбелится до бледно-кремового цвета. Пустынное плато, раскалённое днём и пронзительно холодное зимними ночами, большинство людей сочло бы неприступным, даже пугающим. Для нас же оно являлось одним из самых захватывающих мест на земле – и по-своему прекрасным. Единственными признаками жизни были следы на белой пыли тропы, по которой мы шли: следы босых и обутых ног, следы копыт ослов и коз, скользящие изгибы, отмечавшие проползших змей. Некоторые из наиболее энергичных туристов тоже шли этой тропой, но с другой стороны, после посещения Долины. Единственными людьми, которых мы встретили, были египтяне, и все без исключения приветствовали нас с улыбкой и учтивостью, свойственными этому народу. Изящные (хотя и рваные) складки их пыльных одежд соответствовали пейзажу.
Как и мой супруг. Эмерсон, шагая бодро, держась прямо и сияя от предвкушения, чувствовал себя здесь как дома, а его повседневная одежда подчёркивала мускулистую фигуру гораздо лучше, чем официальный наряд, навязываемый в цивилизованных странах. Загорелая шея, обнажённые руки, развевавшиеся на ветру чёрные волосы – зрелище, способное взволновать любую женщину.
– Ты шутил, Эмерсон, да? Я согласна с тобой насчёт важности копирования записей, но то, что делаешь ты – это ещё и своего рода сохранение. Если бы ты не нашёл гробницу Тетишери, эти замечательные артефакты были бы украдены или уничтожены.
Эмерсон удивлённо посмотрел на меня. Затем его изящные губы изогнулись в улыбке.
– Моя дорогая Пибоди, беспокойство вполне в твоём стиле, но совершенно излишне, уверяю тебя. Ты когда-нибудь видела, чтобы я страдал от излишней самоуверенности?
– Никогда, – ответила я, улыбнувшись в ответ.
– Я самый счастливый человек на свете, Пибоди.
– Да, дорогой. Что значат несколько скучных могил? Мы здесь, где нам нравится быть, с теми, кого мы любим больше всего. – Я оглянулась через плечо. – Какое же это красивое трио, честное слово, и как они дружны друг с другом! Я всегда говорила, Эмерсон, что у них всё будет в порядке.
Из рукописи H:
Нефрет снова читала нотации. 
– Ты уверял, что мы расскажем им после отъезда из Каира. А потом отложил до Луксора. Чего мы ждём? Согласна с Давидом: если нас будут ругать… 
– Никаких «если» здесь быть не может, – мрачно перебил Рамзес.
– Тогда покончим с этим! Ожидание всегда хуже реальности. 
– Не всегда. 
– Для меня – да. Когда я сегодня утром посмотрела в зеркало, то обнаружила две новые морщины! Разве ты не заметил, какая я бледная и осунувшаяся? 
Рамзес посмотрел на золотую головку у своего плеча. В таком настроении она была совершенно неотразима: топала ногами, словно капризный ребёнок, и ругала его голосом, в котором всегда слышалась нотка смеха.
– Нет, я не заметил, – ответил он.
– Да и не пытался. Я знаю, в чём дело. Ты хочешь доказать профессору и тёте Амелии, что можешь справиться с этой неприятностью без их помощи. Ты не хочешь показывать им папирус, пока не расскажешь, откуда он взялся, и не преподнесёшь им на блюдечке вора, живого или мёртвого…
Он был уверен, что никак не отреагировал, разве что чуть задержал следующий шаг, но Нефрет поймала себя на том, что ахнула, и повернула голову, чтобы посмотреть ему в лицо.
– Я не хотела. Извини. Я думала, ты уже справился с этим.
– С чем? 
Он пошёл быстрее. Она ускорила ходьбу, не отставая от него. 
– Чёрт возьми, Рамзес…
– И не ругайся. Матушка этого не любит. 
Нефрет остановилась. 
– Ад и проклятие! – закричала она.
– Теперь она оглядывается, – с опаской сообщил Рамзес. – А отец сердито смотрит на меня через плечо. Не могла бы ты оказать мне любезность, перестав кричать и постаравшись выглядеть вежливой, пока я не угодил в серьёзные неприятности? 
  
Нефрет бросила на него оценивающий взгляд. Затем она запрокинула голову и разразилась пронзительным сопрановым хохотом. Смех перешёл в ещё более пронзительный визг, когда Гор вонзил в неё все свои когти. Он не любил, когда ему кричали в ухо.
– И опусти на землю этого проклятого кота! – У Рамзеса чесались руки от желания вырвать зверя из её рук и проверить, всегда ли кот приземляется на лапы, когда его роняют с высоты. Однако он знал, что лучше не пробовать. – Ты не сможешь нести его всю дорогу до Долины, он весит почти двадцать фунтов.