Проклятие Айсмора (СИ)

Сначала нужно попросить разрешения у ее мамы, доехать до деревни и представить своей родне, затем свадьба, а лишь потом…
Потом накатило понимание. И ярость.
— Тебе было больно? — ревниво спросил и чуть не ругнулся вслед: как же глупо это прозвучало.
Гейра отстранилась, отодвинулась по скамье. Вздох поднял тонкую материю, обтягивающую пышную грудь. Грудь, которую кто-то до него уже трогал. Уже волновал.
  
— Если ты так хочешь знать… — медленно произнесла Гейра. Разгладила складки на холщовой юбке привычно плавным жестом.
Выглядела почти как всегда, словно говорила об обыденных вещах, лишь глаза, которые Гейра не опускала, были темны и блестели более обычного, да сильнее выделялись ямочки на щеках.
— Больно было потом, когда… — улыбнулась невесело. — Когда наутро деньги оставил. Хвастался, что не обманули слухи.
Удивление не проходило. «Шалава городская», наверняка сказала бы мать, и Гаррик едва не застонал, лишь вцепился в скамейку ладонью. В голове образовалась пустота, какая бывает, если звонко ударить по шлему.
— Кто это был? — зачем-то задал Гаррик еще один глупый вопрос.
Гейра поскучнела, расправила платье снова и посмотрела на него, словно ожидая ответа. А когда вновь подняла глаза, там были грусть и радость одновременно.
— Он был стражником. Он и теперь стражник! Мой отец служил в охране. Я черная удалась в него, мама-то светлая. Видишь, какая я — словно сажей вымазана, — сильно дернула упавшую на лицо пружинку, как если бы вырвать хотела, отчего Гаррик случайно рванулся вперед.
Спохватился и отодвинулся, не желая смотреться еще большим олухом, чем уже смотрелся. Гейра то ли не заметила, то ли не придала значения — продолжала:
— Мне казалось, стражник: страж, защитник — само по себе что-то очень благородное и правильное, — пожала плечами, опустила голову. — Ошибалась…
Гаррик поперхнулся: также Ингрид говорила про голубое небо… и чуть не прервал ее, что да, так и есть, он ведь из-за этого в стражники и вернулся! Стражи — это порядок! Это защита! Чтобы вот как во время бури! Но не стал. Насупившись, перехватил лавку поудобнее ровно она убежать собиралась, сказал другое:
— Это он виноват.
— Мне не за что его винить, — ответила Гейра, вновь поднимая на Гаррика свои печальные вишни и вновь вгоняя его то в жар, то в холод. — Знала я, на что шла. Думала, он тоже любит меня.
— Ты все еще его любишь? — вырвалось глухо и подозрительно.
Гаррик сжал челюсти, чуть язык не прикусив от того вздора, что с него слетал.
— Любовь той ночью и закончилась. Хотела деньги его ему же и оставить, — ровно продолжила Гейра. Ухватила тонкие бусы, оттянула от шеи. — Но взяла. Решил бы еще, мало показалось, на замужество намекаю. Да и маме помощь, она же одна меня растила…
Гаррик отметил это и мысленно отвесил себе подзатыльник.
— Потом она спрашивала, откуда столько. Я отговаривалась приработком, не хотела расстраивать. Да разве мать обманешь? Она поняла. Плакала, жалела. А я — нет, — потом повернулась к нему и добавила твердо: — Кого я люблю сейчас, тебе ведомо. Но я знаю, как ценят девичью честь среди береговых, и если это важно, то я не та, которая тебе нужна. Городская я, а ты из деревни. Волна с берегом не сойдутся.
А ведь то же самое Гаррику когда-то сказал Бэрр, только наоборот: не из-за чего им ссориться, этим самым волне и берегу! И людям, живущим на воде и на земле — тоже надо жить в мире.
А что сказала бы Ингрид, настигла другая мысль, Ингрид, дождавшаяся Бэрра?. И Гаррик словно въяве услышал ее звонкий смех: «Какой для печали повод! Если нашел свое солнце, радуйся, что оно тебе светит!»
Гейра потянулась за его плащом, сочтя молчание ответом. Помяла в руках ткань, смахнула пылинки с темной шерсти, погладила.
— Пора тебе, стражник Гаррик. Небо вон стемнело совсем.
А стражник Гаррик разобрал боль в ее голосе и охнул. Все свое самолюбие тешить горазд! А как худо пришлось тогда Гейре, даже не подумал! Дубина стоеросовая! И что пережила она все сейчас снова — из-за него, тоже в голову не пришло.
Гаррик выхватил плащ, придвинулся, хотел прижать к себе, но Гейра отстранилась. Уперлась ладонями в грудь, возводя преграду.
Ох, ну еще хлеще придумал, пожалеть Гейру решил!
Она привстала, и покаянные слова вырвались у Гаррика сами собой:
— Прости, милая, прости! — накрыл крепкие ладошки своими грубыми, погладил как мог мягко, боясь оцарапать. — За меня и за него. Не все ведь мужчины такие! Мне не следовало тебя мучить. Что было, прошло уже, да и неважно! Правда!
Гейра остановилась, глянула недоверчиво. В глазах-вишнях стояли непролитые слезы.
— Почему? — всхлипнула она. — Всем береговым важно, а тебе вдруг и неважно?
Гаррик перехватил пухленькие пальчики, прижал одну ее ладонь к своей щеке, чувствуя, что не справляется, краснеет, и чтобы не мяться, больше себя глупым ревнивцем не выставлять, выпалил сразу, как есть.
— Потому что… — зажмурился и тут же распахнул глаза, — я люблю тебя!
— Ты не говорил, — слабо улыбнулась она. Свела и развела пальцы на его щеке, немудрено лаская, а у Гаррика как будто сердце снова пошло.
— Я думал, ты знаешь, — подивился столь простой вещи, притянул Гейру за теплую спину к своей груди.
— Я надеялась. Но ты говори, хоть иногда. Пожалуйста!
— Я обещаю! — Гаррик знал, как смотрится потешно с этими своими лопоухими ушами вблизи, особенно если головой двигать, и все равно кивнул.
Ямочки на щеках заиграли снова, вишневые губы распахнулись навстречу его губам, и Гаррик успел лишь подумать — как ему свезло! Каким же глупцом нужно быть, чтобы оставить чудесную, невозможно прекрасную Гейру! И что мечты хороши, даже если исполняются не так, как думалось.
— Ты счастлива, Гейра? — спросил Гаррик.
— Очень! Эх, помирились бы еще Ингрид с Бэрром… — вздохнула она.
  
Глава 26
 
Хмурое утро, или Небо на двоих
 
Февраль шагнул за окоем,
Тепло, ветра выносят двери…
Не спрашивай меня о нем!
Сереет небо за окном,
Ни снам, ни памяти не верю.
И каждый день бреду туда,
Где повстречать его могу я.
Где тонок лед, черна вода…
Работой полон день всегда.
Что, сердце? Глупое, тоскует.
Шуршит, как в улье, добрый люд,
Здесь каждый занят важным делом.
Здесь все, что можно, продают,
Мальчишки к кораблям бегут…
А небо? Не заголубело.
'Нет. Отвечаю на ваш вопрос — нет. Я его изучил хорошо. Он мне родней отцовского кафтана стал, что сам ношу уже весну как пятую. Все привычки его, все места любимые, всех знакомых знаю. К особе, какую вы мне ранее указывали, он при мне не приближался. Один раз на рынке увидел и рванул прочь, что твоя щука. Прилавок свернул. На меня прямо, вот так пару шишек за рвение свое и получил. И про знакомых его все известно — бывший глава Управы и стражник тот, молодчик, блоха береговая. Бывший глава уехал, так то еще лед стоял. Нынче из всех гостей только тот стражник, с ушами, как парус.
Да, пьет, но редко опять же. Спит мало, почитай вовсе не спит. Кричит по ночам иногда — мне со ступенек слышно. Окна настежь у него, хоть дождь, хоть мороз. Вечерами как всегда — то мечом машет, то из лука стреляет, то плавает при любой погоде. Драк не чинил. Служкой так и не обзавелся. Прочих странностей отметить не могу, а иных нет. Да, живет иногда в «Трех Пескарях» неделями, словно бездомный. Баб за время, что я его присматриваю, не было, кроме одной. Я по ней писал — ее присматривать нужды и приказа не было'.
Тонкая рябь, разрывая мурашками воду, отражала неяркое небо. Редкие блестки листьев, долетевшие с берега, напоминали о скоротечности жизни и о том, что зима близко.
  
Лодка мягко стукнулась о причал. Посольство из Руана прибыло встречать полгорода. Шелка и бархат, оружие и важный вид — все привлекало айсморцев. Разговоров будет не на одну неделю. Посмотреть бы на добрых коней, но своих друзей руанцы предусмотрительно оставили на берегу. Да и заскочили в Айсмор, видно, потому лишь, что он располагался по дороге к Зеленым равнинам короля Таллернака.