Проклятие Айсмора (СИ)
Еще винир думал о том, что ни одного убитого в этих листках указано не будет, а всех засомневавшихся можно будет либо выгнать, либо подкупить. Как только станет известно, каким семьям и за что платить, надо будет присмотреться к каждой.
Услыхав звук приближающихся шагов, винир выдохнул с облегчением.
Бэрр с грохотом распахнул старинные резные двери и недобро глянул на стоящих около входа стражников. Они сначала отшатнулись, потом опять вытянулись по струнке.
Весь в копоти, грязи и крови, Бэрр оперся рукой о проем, переводя дыхание. Поднял на винира глаза сквозь спутанные черные пряди, и тот неожиданно для себя попятился.
Другую руку, сомкнутую до побеления на рукояти меча, Бэрр, выдохнув и с трудом преодолевая соблазн выдернуть клинок из ножен, заставил себя разжать только через пару вдохов. За это время хозяин города, остолбенело вытаращившийся на своего помощника, успел умереть дважды. Успел также коротко подумать, что щенок дорос до цепного пса, хорошо бы не бешеного.
Винир на всякий случай отступил еще немного.
— Все в порядке, х-х-хозяин, — прохрипел Бэрр, тяжело дыша. Ухмыльнулся одной стороной рта. — Ваш покорный слуга… нижайше просит… в качестве награды… пару дней. Городу-На-Воде уже ничто не угрожает. Личная охрана удвоена… Тише может быть только в-в-в могиле!
Бэрр тряхнул головой, тщетно пытаясь избавиться от собственной памяти и въедливого запаха гари. Одно утро, а сколько всего случилось…
* * *
Стражники не шевельнулись на первый приказ.
— Что встали? — крикнул Бэрр. — Выполняйте что велено!
Но они особо не торопились. Замерли, пытаясь лишь закрываться щитами и удерживать беснующуюся толпу. Получалось плохо. Вопли нападавших становились все злее, гальки летело все больше. Когда парнишке слева от Бэрра досталось по голове настолько сильно, что он упал, залитый кровью, да так и остался лежать без движения, терпение у помощника винира лопнуло.
Очень вовремя нашелся ответ на все, о чем Бэрр думал до этого мига. В сознании всплыло повеление, произнесенное яростным шепотом: «Мне без разницы, как ты это сделаешь, но не дай им прорваться в ратушу. Начнут с нее — разрушат все. Свое же ломают! Очухаются — поймут, что натворили, да поздно будет. Не остановишь сейчас — запылает весь город… Твой город. Вся власть — в твоей руке. Ты должен остановить их, мой мальчик. Должен! Огнем, мечом или собственной жизнью».
И Бэрр, ощерившись, вытащил меч. Шагнул вперед.
Теперь стражники шли за ним беспрекословно, никого не щадя. Они врезались в толпу, айсморцы либо отшатывались, либо попадали под клинки.
Народ ринулся с площади. Люди в начале улицы толкали друг друга, пытаясь скорее протиснуться вперед, не понимали, что происходит. Паника охватила горожан, они разбегались, давя друг друга. Воинственные крики сменили стоны, и вскоре на площади остались только раненые. И убитые…
Последним под меч сунулся мальчишка не старше Альберта, и Бэрр не успел остановить замах.
* * *
Не дожидаясь согласия ошеломленного винира, Бэрр в бешенстве захлопнул створки, решив отправиться куда подальше. Желательно на самое дно Темного озера!
Бэрр тряхнул головой, пытаясь избавиться от собственной жестокой памяти и въедливого запаха гари.
И проскользнувшие в щель закрывающихся дверей слова: «Ты все правильно сделал, мой мальчик!..» лишь рвали сознание и воспринимались изощренной насмешкой судьбы.
Он не знал, куда ему идти. Явно не домой. Туда дороги не было — как и пути назад. Закончилось восстание в городе, но в его жизни многое треснуло. Он попытался подумать о семье: надо подать весть Шону, чтобы тут выпустил Альберта. Бэрр ни на грош не поверил обещаниям младшего никуда не выходить на улицы, зато хорошо разглядел его горящие глаза и запер брата пару дней назад в местной тюрьме. Помолчал в ответ на его заверения, схватил за руку, проволок через треть города. Самолично зашвырнул в камеру почище и посуше, несмотря на сопротивление, крики, пинки и чуть ли не слезы.
А отец… Бэрр был уверен, что отец никогда не присоединился бы к нападавшим, не принимая насилие и отговаривая от него горожан. Он только настаивал, что все можно решить мирным путем. И его послушали, обязательно послушали бы, если бы все не произошло так быстро. Слишком быстро! Как будто кто-то бросил факел в солому. А теперь… Бэрр не знал, как смотреть в лицо родителю; мысли не собирались и не укладывались в привычном порядке, рассыпаясь в прах. Да, впрочем, и вся его жизнь… Замах, удар, жуткое падение тела, чужая кровь на лице.
Воспоминания не желали оставлять его.
«За что⁈» — все зло этого мира разом вцепилось ему в сердце.
Он хоть когда-нибудь сможет забыть эту фразу? Как и серые глаза того мальчика на площади, из которых в одно мгновение ушла вся жизнь.
Куда ему идти, он все-таки догадывался. Харчевен полным-полно, злобствовал Бэрр, не все они разгромлены, и он намерен обойти оставшиеся. Даже если ему придется выломать двери, разнести в щепки стены, самому наливать себе выпивку и взять хозяйку силой. Или хозяина — без разницы! И поиметь всех шлюх с мертвыми глазами в этом городе, давно и очень сильно напоминающем ему покойника. Все равно, дальше падать уже некуда.
Винир оказался прав. Позже у площади перед ратушей появилось новое название: Площадь тысячи слез. У Бэрра, первого помощника главы города, Бэрра-цепного пса винира, появилось новое прозвище. Теперь его — не в глаза, разумеется! — величали Бэрр-мясник. Но о смертях в этот день никто не забыл. Число убитых и пострадавших от руки помощника винира со временем в умах и на языках айсморцев росло неуклонно, несмотря на запрет вспоминать ту самую ночь. Через десять лет всем уже стало казаться, что Бэрр в одиночку за несколько часов вырезал чуть ли не полгорода. А вокруг главы города, отношение к которому в умах озерников затронуто не было, перестроилась ратуша. Новая стала крепче и много выше, потому как винир решил, что камень надежней дерева, и со второго этажа подступающую опасность можно будет увидеть четче и яснее. Разработку плана и строительство здания винир в качестве особой милости разрешил исполнить отцу своего первого помощника.
…Бэрр очнулся от воспоминаний, которые и так приходили слишком часто. Из архива вышел корсар, и Бэрр молча последовал за ним.
Глава 7
Легенда Темного озера, или Роза и слепое чудовище
Под рукой моей плакал искристый снег,
Унося твое имя слезами рек,
Прятал в пене обманной дурной молвы
Посреди оглушительной тишины.
Позабыл я начало, запутал след,
От любви и печали, тоски и бед.
Но однажды не слухом, а лишь чутьем
Я услышу, почую имя твое,
Теплым бархатом ночи и лаской дней,
Как булат оно прочно, шелков нежней,
Донесет его крыльями синих птиц,
Я увижу тебя средь знакомых лиц,
И тогда ты простишь, что прощать нельзя,
И тогда реки вновь потекут в моря,
Полыхнет вдруг ледник и растает твердь,
Смерти нет: ведь любить, значит умереть.
А я буду смелей, чем сто храбрецов,
И я страхам своим загляну в лицо,
Одиноких дней разгоню испуг
И приму твой Грааль из дрожащих рук…
Только ветер упал предо мною ниц
И давно перебили всех синих птиц.
В следующее же утро, спокойное от надзора за корсаром, Бэрр решил проверить таможню, для чего выбрал наилучший способ — непредсказуемый визит. Повадились на Южном причале некоторые подлецы число досмотренных лодок подправлять раз в неделю, да так ловко, что за последние месяцы выходило, будто выходящих на промысел рыбаков стало вдруг на четверть меньше. Понравиться такое не могло никому. Винир злился — ему недоплачивали налоги, а он ненавидел быть обворованным; Бэрр выходил из себя, потому что не терпел нечистых делишек, несчастные рыбаки плакались, что платят почему-то в два раза больше условленного.
Пройдя до конца причала, где на самом краю ютилась таможня, Бэрр хлопнул рукой по бумагам на столе. Скользнул взглядом по скоплению лодок в канале и смял в руке лист бумаги с криво выведенным: «Розалинда, 1», а затем с разворота отправил первого таможенника в мутную ледяную воду, раскрыв его головой дверцы, а второго, успевшего присесть, выудил за шкирку из-под заваленного бумагами стола.