Вторая жизнь профессора-попаданки (СИ)

Но одиннадцать писем я была намерена закончить к утру и первым же делом отправить кого-то на почту. Я думала даже доставить их собственноручно, но каждый день у меня были лекции в Университете, и я была занята. Да и подобная выходка с моей стороны могла быть воспринята как ужасный моветон, и не хотелось давать моим недоброжелателям ни единого козыря в этой игре.
Их у них и так было предостаточно.
  
А в квартире меня ждала неожиданность. Дверь мне открыла Настасья — довольная, сияющая.
— Барыня, радость-то какая! — увидев меня, она всплеснула руками и поспешила забрать у меня саквояж и верхнюю накидку.
— Какая радость?.. — оторопело переспросила я, но все поняла уже в следующее мгновение, когда Настасья посторонилась.
На небольшом, круглом столе, куда полагалось складывать визитки, если гости не застали хозяев дома, лежал плотный кусок картона с золотыми вензелями. Даже издали я разглядела фамилию полковника Оболенского, выведенную огромными буквами. А рядом со столиком была корзина с цветами — тоже довольно впечатляющего размера.
Так вот откуда взялся сладкий аромат, который настиг меня еще в коридоре.
— Наконец-то поклонник появился, — восторженно закудахтала Настасья. — Ну, дай-то Бог, дай-то бог.
Я махнула на нее рукой и взяла визитку. На лицевой стороне были напечатаны лишь инициалы полковника, а вот с оборотной его рукой было выведено: «Бесценной Ольге Павловне от злоязычного обидчика».
Хм...
Брови неудержимо поползли наверх, когда я вновь взглянула на розы, что торчали из плетеной корзины.
— Самые что ни на есть доподлинные, — тут же зашептала Настасья. — Из энтой... как ее там... Холандии!
— Голландии, — механически поправила я. — Обрежь и поставь в воду. А мне надобно готовится к вечернему визиту.
— А господин полковник Оболенский обещался там быть, — вставила кухарка.
— Откуда ты знаешь? — я строго на нее посмотрела.
— Так как же... — она развела руками. — Его милость спросил, сможет ли он вечером вас дома застать, ну я и ляпнула ему...
— Погоди, — я вскинула руку, прервав ее, и растерла переносицу. — Полковник Оболенский что, цветы сам привез?
— Сам-сам, как пить дать, сам! — закивала она.
— И ты ему сказала, куда я отправлюсь вечером? — я нехорошо прищурилась, и Настасья сделала вид, что перепугалась.
— Да я ж вам всего лучшего желаю, барыня! А господин полковник — мужчина видный, солидный! А вам самая пора замуж, ребятишек нянчить…
— Ну, ты и дура! — прикрикнула я в сердцах. — Чтоб больше не смела так делать. Никогда и ни с кем, ясно это? Иначе вышвырну на улицу!
Настасья, побледнев, попятилась и быстро-быстро замахала руками. По ее лицу покатились крупные слезы, но им я не верила ни на грош. Как и в ее раскаяние. К счастью, этот театр одного актера прервал зов с кухни. Именно на нее выходила черная лестница, по которой в квартиру приносили дрова и забирали отходы и мусор, чтобы выкинуть в выгребную яму во дворе.
— Тетка Настасья! — я узнала голос Миши, моего ученика. — Поди сюда, дрова принес.
— Какая я тебе тетка! — теперь Настасья ругалась уже на мальчишку.
Я вошла на кухню вместе с ней: Миша как раз перетаскивал дрова из огромной корзины, в которой он их принес, в аккуратную стопку возле печи. Одного взгляда на него хватило, чтобы заметить, как рядом со старым синяком расцвел новый, совсем свежий...
— Ой, барышня! — встрепенулся он, завидев меня, и сразу же исправился. — То есть, Ольга Павловна! — и, скрывая синяк, он повернулся ко мне боком.
— Здравствуй, Миша, — я приветливо ему улыбнулась. — Завтра у нас занятие, ты помнишь?
Он на миг замер, перестав перекладывать дрова, а потом опустил глаза.
— Н-нет, — произнёс он чуть сбивчиво. — Я… я не смогу прийти, Ольга Павловна.
— Не сможешь? Почему же?
Он прикусил губу, видимо, решая, стоит ли рассказывать. Но свежий синяк на скуле говорил сам за себя.
— Отец сказал, чтоб я… чтоб я больше не смел ходить. Ему участок новый дали, я там подсоблять буду. Убирать и все остальное. Сказал, что, мол, ученье мне ни к чему.
От таких слов в груди у меня все сжалось. Мне хотелось возразить, возмутиться, но я понимала: в таком положении громкие слова не помогут. Вместо этого я сказала.
— Я поговорю с твоим отцом. Это не дело, чтобы ты все бросал. У тебя есть способности, ты можешь и должен учиться.
Вскинув голову, он ожег меня не по-детски серьезным взглядом.
— Я сын дворника. Его отец был дворником, а дед — крепостным. Нет у меня ваших этих спо-способностей, — выплюнул он зло и с трудом проглотил комок.
В его голосе звенели слезы, и мальчишка поспешно притащил последние бревна и буквально вылетел на черную лестницу: я не успела и рта раскрыть.
— Вот и правильно, правильно, — закивала ему вслед Настасья. — Всяк сверчок знай свой шесток! А то повадился со свиным рылом в калашный ряд.
— А ну, замолчи немедленно! — вспылила я и стиснула кулаки до впившихся в кожу ногтей. — Сию секунду закрой рот и займись делом, наконец!
Уже покинув кухню, я пожелала, что взвилась на Настасья. Она не сказала ведь ничего особенного или того, что я не ожидала. Лишь озвучали мысли — не только свои, но и многих, многих людей, что жили совсем рядом со мной...
По их мнению, учеба была не нужна никому: ни женщинам, ни беднякам, ни детям из рабочих семей. Лишь привилегированная часть общества могла иметь право учиться, остальные должны были довольствоваться тем, что имели, и не сметь покушаться на что-то большое.
Но подобный подход претил мне, и я чувствовала тошноту всякий раз, когда слышала что-то похожее на речи Настасьи.
И я надеялась, что смогу что-то изменить. Хотя бы что-то.
Со всеми этими разговорами и мыслями я совсем забыла о времени, а когда посмотрела на часы, то поняла, что до визита в салон светлейшей княгини Хованской оставалось меньше часа, а я была совершенно не готова и не одета.
Пришлось спешно приступать к сборам.
Я не могла сказать, что ожидала этого вечера с нетерпением. Скорее, с некоторым напряжением. Светские салоны Петербурга были местом силы — там обсуждали литературу, политику, науку, реформы. Там формировалось мнение общества, а иногда — и самого императора.
Салон светлейшей княгини Хованской был именно таким.
Если я хотела закрепиться в этом мире, если я хотела найти поддержку среди тех, кто может повлиять на судьбу Высших женских курсов, — я должна была быть там.
Я стояла перед гардеробом, перебирая платья, которые успела приобрести за последнее время. Я не могла прийти в салон в чем-то слишком скромном — высшее общество оценит хорошую ткань и продуманный фасон. Но и выглядеть вычурно я не хотела. А еще в глазах всех я была вдовой, и это тоже следовало учитывать.
Выбор пал на темно-зелёное вечернее платье из атласа — благородное, глубокого оттенка, без излишних украшений. Лиф был плотно прилегающим, с защипами по бокам, подчеркивающими талию. Рукава — длинные, узкие, с небольшими манжетами из черного бархата. Юбка — без лишних сборок, но достаточно пышная за счет плотного подклада и турнюра.
Я обошлась без корсета, на излете 1879 года он уже не был обязательным элементом одежды. Подчеркнуть талию и удержать спину идеально ровной мог усеченный лиф с жесткими пластинами по бокам. Его я и надела. Затем подошла к туалетному столику, где лежали заколки и шпильки.
Высокие прически с локонами, завитыми в безупречные кольца, были сейчас в моде, но я предпочла нечто более сдержанное. Прямой пробор, гладко зачесанные волосы, собранные в аккуратный пучок на затылке. Никаких кудрей, никаких бантов и перьев. Я позволила себе лишь две небольшие шпильки с жемчужными головками, чтобы не выглядеть совсем уж аскетично. Из украшений выбрала скромные сережки с маленькими изумрудами и тонкий браслет на запястье.
  
В дверь постучали.
— Извозчик ждет, барыня, — донесся голос Настасьи.
Я взяла черные перчатки и легкий кашемировый палантин, в последний раз взглянула на себя в зеркало.