Вторая жизнь профессора-попаданки (СИ)

— С кем имею честь?.. — справившись с первым удивлением, холодно спросила я и закрылась, скрестив на груди руки.
Мужчина окинул меня с головы до ног прищуренным, цепким, оценивающим взором.
— Полковник в отставке Лев Васильевич Оболенский, — представился сдержанно.
Я едва заметно приподняла бровь, не спеша отвечать.
— Алексей Львович — мой сын, — добавил, будто ожидал, я тут же рассыплюсь в извинениях.
  
Я не рассыпалась.
— Чем могу помочь, Лев Васильевич? — еще более холодно поинтересовалась я, не спеша приглашать его в гостиную.
Полковник выпрямился, словно на плацу, и чуть поджал губы.
— Прошу объяснить, милостивая государыня, с какой стати мой сын жалуется, что его открыто унижают на ваших лекциях?
Ах, вот оно что.
Я не удивилась.
Даже ожидала чего-то подобного. Но где-то в животе зародилась тошнота, и стало противно и от заносчивого юноши, и от его отца, который додумался заявиться ко мне домой, чтобы вступиться за сыночка...
— Жалуется? — я покачала головой, изображая легкое недоумение. — Это любопытно. Обычно студенты жалуются на преподавателей. Но ведь Алексей Львович даже не является моим студентом, верно?
Полковник в отставке Оболенский нахмурился. Он был видным, красивым мужчиной. И не таким старым, как показался на первый взгляд: седина ввела меня в заблуждение. Я бы не дала ему больше сорока пяти. Наверное, сыночек Алексей был его первенцем.
— Вы прекрасно понимаете, о чем речь, сударыня, — голос мужчины похолодел.
— Боюсь, что не вполне, — возразила я. — Что именно вам рассказал Алексей Львович?
Он скрестил руки за спиной.
— Что вы выставили его дураком перед всей аудиторией.
— Выставила? — я насмешливо склонила голову набок. — Странно, насколько наши версии разнятся. Мне казалось, что я всего лишь задавала вопросы.
Полковник сжал челюсти.
Он, очевидно, пришел сюда с намерением отчитать меня так, как когда-то отчитывал солдат, но сейчас его привычные методы не срабатывали.
Я не боялась его ни как преподаватель, ни как женщина. Он привык, что на него реагируют иначе — либо с испугом, либо с показным уважением. А я не демонстрировала ни того ни другого.
— Если мне не изменяет память, он высказал мнение, что женщины не способны к науке, медицине и любому серьёзному делу. Я всего лишь привела исторический пример, где женщины доказали обратное. Разве я была неправа?
Он приподнял брови, но промолчал.
— Крымская война, — напомнила я. — Вы ведь участвовали в ней, верно?
На этот раз он коротко, резко кивнул.
— Тогда вам должно быть известно, что без сестер милосердия — без тех самых женщин, которых ваш сын считает неспособными к чему-либо серьезному — многие раненые просто не дожили бы до выздоровления.
Лев Васильевич напрягся, но ничего не возразил.
Я продолжила, глядя ему прямо в глаза.
— Эти женщины работали под пулями, перевязывали гангренозные раны, вытаскивали солдат из-под завалов, часто без сна, без отдыха. Они умирали вместе с вашими людьми. Так почему же ваш сын считает, что женщины ни на что не способны?
Он долго смотрел на меня не перебивая. Затем выдохнул через нос, отвел взгляд в сторону и поежился, будто осознал что-то неприятное.
— Чёрт возьми... — пробормотал он, проведя рукой по лицу.
— Знаете, сударыня... мой сын мне совсем иначе все пересказал.
Я едва заметно приподняла бровь.
— Правда?
Он хмыкнул.
— Да уж. Экая дрянь, а не сын, выходит, у меня. Заслоняет свою дурь гордостью, да еще и меня втравил. Паршивец.
Он вытянулся, отвел взгляд, будто размышляя над чем-то, а потом — неожиданно — снова посмотрел на меня, уже иначе, без прежнего высокомерия.
— Вы уж простите, мадам. Не разобрался сперва.
Я едва заметно кивнула.
— Благодарю, Лев Васильевич.
Он поджал губы, недовольно крякнул, а затем коротко поклонился.
— Доброго вам дня, мадам Воронцова.
Он уже было повернулся к выходу, но вдруг замедлился, посмотрел на меня дольше, чем требовалось бы для простого прощания. И дольше, чем позволяли приличия.
Глаза у него были прищуренные, внимательные, как у человека, привыкшего изучать людей, считывать их слабости и сильные стороны. Но в этот раз в его взгляде было нечто иное. Не просто оценка. Скорее... заинтересованность.
— А скажите-ка, мадам Воронцова, — негромко заговорил он, словно между делом, — вы одна здесь живёте?
Я чуть напряглась, но не подала виду. Его военные прямота и напор обескураживали.
— В каком смысле?
Он усмехнулся.
— В прямом, сударыня. Родственников у вас здесь нет? Или… муж где-нибудь в службе?
Я поджала губы, не отводя взгляда.
— Вам не кажется, что ваши расспросы неуместны? Напомню, вы явились ко мне в квартиру и с порога начали сыпать беспочвенными обвинениями...
И тогда полковник Оболенский поднял руки, словно сдавался на милость победителя.
— Не сердитесь уж, сударыня. Свою вину я осознал, а теперь же — удаляюсь. Еще раз прошу простить, а с Алексеем я дома непременно поговорю.
Развернулся, щелкнул каблуками и на этот раз действительно направился к выходу. Запоздало я подумала, что следовало бы попросить его не ругать сына — не хотелось, чтобы юноша меня возненавидел, но полковник уже скрылся на лестнице.
Я покачала головой. Этот короткий визит оставил странное послевкусие, а вот Настасья, которая подслушивала, притаившись за стеной, выглядела очень довольной.
— Наконец-то, барыня. Хоть мужики начали к вам захаживать! Не все отрепье сопливое привечаете...
Я молча погрозила ей кулаком и поспешила вернуться в кабинет, где меня уже, верно, заждался Миша. Окна в комнате как раз выходили на улицу и, не утерпев, я выглянула в одно. Полковник Оболенский с седыми висками как раз вышел из дома. Бросил швейцару пятачок и подошел к роскошному экипажу. Неожиданно он поднял голову, и почему-то я отшатнулась от окна, словно глупая школьница.
Я была готова поклясться, что услышала его раскатистый смех. Тряхнув головой, я приложила к вискам указательные пальцы и чуть надавила. Затем нацепила на губы ровную, привычную улыбку и посмотрела на Мишу, который каждое мое движение провожал настороженным взглядом.
Да уж. Сегодняшний вечер явно выбивался из череды наших обычных занятий.
И это я еще даже не представляла, что ждало меня утром в стенах Университета.
— На вас поступила жалоба, Ольга Павловна.
Это было первым, что я услышала, когда вошла в аудиторию, где собирались между лекциями преподаватели. Даже накидку не успела снять, когда Сергей Федорович обратился ко мне с противоположного угла помещения. Нарочито громко, чтобы услышали все, кто был заинтересован.
— Какая жалоба? — с недоумением переспросила я. — Если от полковника Оболенского, то накануне вечером мы все с ним прояснили.
— Так вами еще и Лев Васильевич недоволен? — Сергей Федорович округлил глаза.
Черт.
— Как я уже сказала, все разногласия были нами урегулированы вчера, — сухо сообщили я, мысленно выругав себя за излишнюю болтливость.
Профессор Лебедев не то хмыкнул, не то крякнул и недоверчиво на меня посмотрел.
— Я непременно уточню этот вопрос. Непосредственно у полковника Оболенского.
— Как вам будет угодно.
Я повесила накидку на вешалку и прошла к столу, принялась вытаскивать из саквояжа материалы, которые подготовила к лекции. Кроме меня и профессора Лебедева в аудитории находилось еще несколько мужчин, но я никого из них не знала по именам. Они, конечно же, ответили на мое приветствие, но в остальном предпочитали делать вид, что меня нет.
Я покривлю душой, если скажу, что меня не задевало подобное пренебрежение. Но лучше уж так, чем лесть в глаза и шепотки за спиной.
  
— Жалоба поступила от князя Платонова, Григория Ильича.
Отца миловидной блондинки Софья.
Я посмотрела на Лебедева и кивнула, показав, что слушаю. Не только я одна. Нашему разговору в аудитории внимали все. Безучастных не нашлось.