Бракованные (СИ)

— Вам нравится делать больно? Что вы чувствуете при этом?
— Я ненавижу это. И себя ненавижу. И когда делаю это. И потом. Ненавижу. Понимаете?
В машине ехали молча. Давид видел, что этот разговор с психотерапевтом разозлил друга, возможно всколыхнул какие-то случаи или эпизоды, о которых Дима уже забыл. Возможно, пока «мозгоправ» просто не смог добраться до сути проблемы. В любом случае, Давид чувствовал, что другу очень плохо.
  
Весь день в офисе они не общались. Каждый решал свои задачи, проблемы, и только когда Дима стал собираться домой, Давид спросил у него:
— А если она к тебе придет ночью… Что ты будешь делать?
— Я делаю все для того, чтобы не пришла. Но точно знаю, что больно ей не сделаю.
А вечером он зашел в квартиру и сразу понял: что-то случилось.
Мальчишки ужинали, а когда он вошел, они испуганно насторожились и кинули взгляд сначала на Сашку, потом на отца. Сашка засмущался и опустил голову. В квартире пахло спиртом. Дима принюхался:
— Чем пахнет? Водкой?
— Я поранился немного, и Алена обработала царапину спиртом.
Дима наклонился и увидел на его щеке свежую, довольно глубокую рану, как будто кто-то поцарапал его ногтем.
— Как это случилось? — спросил он, рассматривая ссадину.
— Упал с коляски, — соврал Сашка и отвел взгляд.
Он не умел лгать, и поэтому, что его ложь была такой очевидной, даже грубой, он смутился и покраснел.
Секунд десять Дима стоял рядом и думал, а затем решительным шагом направился в комнату Алены.
— Она уже спит. Не буди ее, — опять солгал мальчишка и отчаянно закрыл лицо руками.
Алена лежала на кровати, свернувшись клубочком, спиной к двери. В комнате тускло мерцал свет от прикроватной лампы.
— Привет, — тихо поздоровался Дима и закрыл за собой дверь. — Что произошло с Сашкой?
Алена молчала.
Дима подошел к постели, нагнулся и развернул девушку к себе.
От увиденного он упал на кресло и ошарашенно уставился на нее: на лице были кровавые полоски, а на месте бородавки — большой, квадратный пластырь, который сочился от крови. Он стал судорожно размышлять, что могло с ней случиться, потом до него дошло, что ее кто-то избил, потому что на шее и на руках были синяки и ссадины. Он до боли сжал кулаки и сквозь шум в ушах, который нарастал, прорычал:
— Кто? Это? Сделал?
По ее щекам полились слезы:
— Это в поликлинике случилось. Какая-то ненормальная женщина накинулась на Сашку, я его полезла защищать, а она меня побила.
Дима нахмурился, он отказывался верить ее словам.
— Она своими когтями… с корнем оторвала мою родинку, — Алена говорила очень тихо, — я, наверное, скоро умру.
Она как-то обреченно посмотрела на него и попыталась улыбнуться, но потом опять задрожала, и из глаз полился дождь.
— Ш-ш-ш-ш-ш, — он уже поверил ей, — все будет хорошо. Все будет хорошо. Давай, ложись, я все решу.
Он уложил ее на подушку, накрыл одеялом и дотронулся до мягких волос.
— Ложись. Вот так, умница. Я сейчас. Приду.
Сашка все еще находился в гостиной и, кажется, ждал Диму. В детской комнате мальчишки строили башню из конструктора, был слышен их разговор.
На ватных ногах, пытаясь унять дрожь, Дима побрел сначала к столу, потом к мойке, взял из буфета стакан, набрал воды и выпил залпом, разлив на себя половину. Потом налил еще и уже чуть медленнее осушил его.
Пододвинув стул к Сашке, он присел и опустил голову.
— Кто эта женщина, вы запомнили?
— Конечно, нет, — тихо ответил мальчик, — когда у Алены кровь полилась, к ней все врачи сбежались, и посетители убежали. Нас отвели в смотровую.
Он замолчал, сжал кулаки и продолжил:
— Наверное, ее можно найти. Только зачем она тебе?
— А зачем вас вообще понесло в эту поликлинику? — возмущенно спросил Дима.
Мальчик сжимал кулаки, хмурил брови, но молчал.
— Что произошло? Зачем вы пошли в поликлинику? — повторил вопрос Дима.
— Алена собрала деньги на операцию, нам нужно было направление.
Дима ошарашенно посмотрел на Сашку:
— Какие деньги? Какая операция?
— Операция мне. Чтобы я смог ходить…
— У тебя есть шанс встать на ноги?
Мальчик неуверенно кивнул, а Дима не хотел верить его словам.
— Почему Алена мне об этом не сообщила?
— Она не возьмет у тебя деньги.
Дима резко вскочил и нервно зашагал по комнате.
— Ах, ну да, мы же гордые, независимые, - он подошел к мойке, налил себе еще один стакан воды и быстро осушил его. — Хорошо хоть в квартире этой согласилась жить, а не в подвале.
— Она умрет, да? — вдруг спросил мальчик и заплакал.
Дима сел рядом и накрыл его кулачки своими ладонями:
— Конечно, нет. Это просто рана, она очень быстро заживет.
Сашка замотал головой:
— Нет, это папиллома. У ее бабушки была точно такая, и ей тоже ее кто-то разодрал. Она умерла через два года, ей было всего тридцать.
Дима насупился:
— Бред. Ну ты что! От родинок сейчас никто не умирает. Прекрати даже представлять себе это!
Но мальчик, не останавливаясь, мотал головой.
— Так, все, успокойся. Мы завтра утром поедем к моему знакомому профессору хирургу. Хорошо? Поедешь с нами, договорились? — и уже тише, как будто для себя, добавил: — Если делать операцию, то точно не здесь.
Дима зашел к Алене в комнату. Она так же лежала, свернувшись клубочком. Он присел на кресло рядом, протянул руку, чтобы погладить, но потом резко убрал, боясь испугать:
— Отмени на завтра всю свою работу, я приду за вами, и мы поедем к моему врачу. Он знаменитый профессор, посмотрит и тебя, и Сашку. Потом решим, что делать. Хорошо?
Как же она устала от всего! Не осталось никаких сил противоречить ему, доказывать, что она сама все сможет. Не сможет. А если даже и получится, то будет поздно. Нужно просто согласиться на его помощь, подумать не о себе и своей гордости, а о сыне, о Сашке.
— Да, — тихо ответила она.
Он хотел сказать «Умница» или «Хорошая девочка», но не сумел. Он не должен давать ей надежду. Пока он не излечится, пока не станет нормальным, он не должен быть с ней ласков. Пусть он лучше будет злодеем, грубияном, насильником в ее глазах. Потом он вернет ее любовь. Потом. Обязательно. Но не сейчас.
Как только Дима вернулся к себе, сразу набрал Давида, рассказал, что случилось с Аленой и Сашкой, и попросил срочно связаться со знакомым профессором.
Спал он отвратительно, ему всю ночь снилась Алена, которая убегала от него со словами «Я скоро умру».
В офис он пришел очень рано, только начало светать, Давида еще не было. Дима завалился на кресло и уставился в потолок.
Друг появился в начале девятого:
— Встреча с гуру медицины на двенадцать, — отрапортовал он вместо приветствия. — Кофе будешь? Пока наша секретарша спит, побуду ею.
И не дожидаясь ответа, направился в приемную за бодрящим напитком.
— У Сашки есть шанс ходить, представляешь? И она мне об этом даже не сообщила. Накопила деньги на операцию и собиралась ее делать, — громко произнес Дима, чтобы друг его услышал.
Давид появился в проеме двери с двумя чашками в руках:
— А чему ты удивляешься? Ты не помнишь, что ты с ней сделал?
— В квартире моей она жить согласилась! — как бы с упреком кинул Дима.
— В квартире она живет с твоими детьми. Потому что понимает, — Давид передал одну чашку другу, — что ты не позволишь своим детям жить в подвальном помещении и можешь вообще отобрать их, если она будет плохо о них заботиться.
— Никогда даже в мыслях не было отобрать у нее детей.
— Думаю, что в ее милой головке такой вариант появлялся не раз. Она мудрая девочка.
  
— Гордая слишком. Независимая. Пусть лучше Сашка инвалидом будет, но она не попросит у меня помощи. Считаешь, это нормально?
Давид пожал плечами.
— Любая мать хваталась бы за всякую возможность поднять своего сына, — продолжал Дима, — а она — нет. Главное, это держать свое лицо, да?