Словно мы злодеи

– Всё, – отвечаю я, – так или иначе.
Пауза.
– Будем играть в эту игру?
– Во лжи я честен; ради верности неверен [45], – отвечаю я.
– Я думал, в тюрьме из тебя эту ерунду повыбили.
– Только благодаря этой ерунде я и выжил.
Уверен, одного Колборн никогда не поймет: язык нужен мне, как пища, чтобы жить – лексемы, морфемы и кусочки значения питают меня знанием, что, да, для этого есть слово. Кто-то уже чувствовал это раньше.
  
– Почему ты просто не расскажешь мне, что случилось? Без спектакля. Без поэтичности.
– Для нас все было спектаклем. – Едва заметная, не предназначенная для посторонних улыбка застает меня врасплох, и я опускаю глаза, надеясь, что он не заметит. – Все поэтично.
Колборн какое-то время молчит, потом произносит:
– Ты победил. Рассказывай по-своему.
Я смотрю через озеро на верхушку Башни. Большая птица – возможно, ястреб – описывает длинные ленивые круги, паря над деревьями, изящный черный бумеранг на фоне серебристого неба.
– Вечеринка началась около одиннадцати. К часу ночи мы все напились, Ричард хуже всех. Разбил стакан, дал одному парнишке в зубы. Началась всякая пакость, все запуталось и слетело с катушек, а к двум я был наверху, в постели с Мередит.
Я чувствую его взгляд у себя на щеке, но не поднимаю глаз.
– Так это правда? – спрашивает он, и я вздыхаю, раздраженный ноткой удивления в его голосе.
– Разве мало было свидетелей?
– Двадцать упившихся подростков на вечеринке, и только один что-то на самом деле видел.
– Ну, он же не слепой.
– Так между вами что-то было.
– Да, – отвечаю я. – Кое-что было.
Я не знаю, что говорить дальше. Разумеется, я был во власти Мередит. Она, как Афродита, требовала восторга и почитания. Но что за слабость у нее была ко мне, такому ручному и несущественному? Непостижимая тайна.
Пока я рассказываю Колборну обо всем, в глубине живота у меня червяком извивается чувство вины. Наши отношения вызывали особый интерес, но Мередит отказалась давать показания на моем суде, упрямо настаивая, что не помнит того, что все хотели знать. Несколько недель ее преследовали журналисты, и такое внимание оказалось чрезмерным даже для нее. Когда мне вынесли приговор, она вернулась в квартиру на Манхэттене и где-то с месяц не выходила. (Ее брат Калеб угодил в новости до того, как она появилась на публике, когда сломал портфелем челюсть папарацци. После этого стервятники потеряли интерес, а я стал думать о Калебе с большим теплом.)
Мередит в итоге все-таки попала на телевидение – сейчас она играет главную роль в каком-то сериале про юристов, снятом по мотивам трилогии о Генрихе VI. В тюрьме его многие смотрели, не из-за шекспировского первоисточника, но из-за того, что она в сериале массу времени валяется в облегающих пеньюарчиках, которые подчеркивают ее фигуру. Она приезжала меня навестить – всего однажды, – и, когда распространились слухи, что у меня с ней вроде как был роман, меня небывало зауважали другие заключенные. Если на меня наседали, требуя подробностей, я рассказывал только то, что можно было найти в интернете, или и без того очевидное: что рыжая она от природы, что у нее на бедре маленькая родинка, что в сексе она раскованная. О правде более сокровенной я помалкивал: что секс у нас был настолько же нежный, насколько и необузданный; что, несмотря на привычку сквернословить, единственное, что она произносила в постели, – это «о боже, Оливер» мне на ухо; что мы, наверное, даже любили друг друга пару минут.
Колборну я сообщаю только самое обыденное.
– Знаешь, она приходила ко мне как-то вечером, – говорит он, упираясь пятками в песок. – Звонила в дверь, пока мы не проснулись, а когда я открыл, стояла на пороге в этом нелепом платье, сверкавшем, как рождественская елка. – Он почти смеется. – Я думал, мне это снится. Ввалилась в дом, сказала, что ей нужно со мной поговорить, что ждать не может, она с вечеринки и только сейчас вы ее не хватитесь.
– Это когда?
– На той неделе, когда мы тебя задержали. В пятницу, по-моему.
– Так вот она куда уходила. – Он бросает на меня взгляд, я пожимаю плечами. – Я ее хватился.
Мы погружаемся в тишину – или почти в тишину, насколько получается с птичьим гомоном вдалеке, с шорохом ветра в сосновых иглах, с едва заметным шелестом волн, лижущих берег. История изменилась; мы оба это ощущаем. Все происходит так же, как десять лет назад: мы находим Ричарда в воде и знаем, что прежней жизнь уже не будет.
  
Сцена 1
 
Ричард потянулся к нам и сдернул мир с орбиты. Все накренилось, рванулось вперед. Едва произнеся эти три слова: «Он еще жив!» – Джеймс помчался со всех ног к краю мостков.
– Ричард! – прохрипела Рен, звук вышел невольный и неотменимый, словно кашель.
Ее брат судорожно бился в воде, кровь яркими алыми пузырями выступала на его губах, одна рука, протянутая к нам, хватала воздух.
– Джеймс! – прорезал сумрак голос Александра, резкий и отчаянный. – Оливер, держи его!
Я, споткнувшись, сорвался с места, замолотил ногами по мокрым доскам, охваченный необъяснимым страхом, что Джеймс бросится в воду и позволит Ричарду утянуть себя на дно.
– Джеймс! – Мои пальцы скользнули по спине его куртки, схватив пустоту. – Стой!
Я еще раз наудачу махнул рукой и неуклюже ухватил его поперек живота. Он потерял равновесие, качнулся вперед, удивленно вскрикнул. На одно жуткое мгновение вода рванулась нам навстречу, но, как раз когда я ахнул, готовясь упасть в озеро, Джеймс грудью врезался в мостки, а я свалился на него сверху. Меня пронзило воющей болью, но я не ослабил хватку, надеясь, что моего веса хватит, чтобы удержать Джеймса.
Рен попыталась снова позвать, но закашлялась и осеклась.
– Он нас слышит? – спросил Александр. – Господи, он вообще может нас слышать?
Моя голова свисала над краем мостков, между висками стучало, глаза были широко открыты. Ричард, до которого я почти мог дотянуться, булькал сквозь густую кровяную слизь во рту. Конечности его были вывернуты и согнуты, как сломанные птичьи крылья – птенца слишком рано вытолкнули из гнезда, он не был готов полететь. В памяти у меня заворочался «Гамлет». «Есть особый промысел божий, – говорит он, – в гибели воробья» [46].
– Он не умер! – извивался подо мной Джеймс. – Он не умер, слезь с меня!
– Нет! – резко выкрикнул Александр. – Подожди…
Раздался голос Филиппы, ближе, чем Александра:
– Оливер! – Я почувствовал на плечах ее руки, она оттаскивала меня от края. – Вставай, – сказала она, – уведи его отсюда…
– Джеймс, идем!
Я потянул его назад, рывком поставил на ноги. Он слегка напрягся у меня в руках, и я на мгновение испугался, что переломал ему ребра. У нас за спиной подвывала, стоя на коленях, Рен, а Мередит съежилась рядом с ней, бледная до синевы – на лице у нее отражалась скорее ярость, чем ужас.
– Пусти меня! – сказал Джеймс, вяло пытаясь меня оттолкнуть. – Пусти…
– Нет, если ты собираешься выкинуть что-то безумное, – сказал Александр. – Просто погоди минутку…
– Нельзя ждать, он умирает!..
– И что мы сделаем, прыгнем в воду и спасем его? Вся королевская конница и вся королевская рать? Заткнись и подумай, включи мозги на минутку, твою мать!
  
– О чем подумать? – спросил я, все еще удерживая Джеймса, но не очень понимая, почему это делаю.
– Как так вообще вышло? – спросил Александр, ни к кому конкретно не обращаясь.
– Ну, он упал, – тут же отозвалась Филиппа. – Наверное.
– Просто упал? – спросил я. – Пип, ты на лицо его посмотри.
– Значит, разбил голову обо что-то, – сказала Мередит. – После того, сколько он выпил, тебя это удивляет?
– Господи, Ричард, – повторила Рен, но теперь она говорила негодующе, сердито вытирая глаза. – Ричард, идиот ты…