Словно мы злодеи

– Как думаешь, по какому поводу? – спросил я.
Джеймс скорчил рожу.
– У меня есть годная догадка.
Я пошел за ним, и народ легко расступился, пропуская нас – возможно, потому что мы были потными и запыхавшимися, но, может быть, и не поэтому.
По центру стены шла длинная пробковая доска для объявлений по кампусу. Обычно ее покрывали флаеры клубов и реклама репетиторов, но в тот день все заслонил огромный предвыборный плакат Ричарда. Он яростно таращился на зрителя, монохромно-красный, его красивые черты казались острее из-за глубоких черных теней. Под безупречным узлом его галстука, над мелким текстом с описанием спектакля, шли прописные буквы, гласившие:
  
 
ВСЕ ТОТ ЖЕ ЦЕЗАРЬ
 
Мы с Джеймсом смотрели на плакат так долго, что большинство тех, кто подошел узнать, в чем дело, утратили интерес и подались прочь.
– Ну, – сказал Джеймс, – это точно привлечет внимание.
Я по-прежнему не сводил глаз с афиши, меня бесило, что Джеймса она не так уж и бесит.
– В жопу, – сказал я. – Не хочу, чтобы он в ближайшие две недели пялился на меня со всех стен, как Большой Брат.
– Расставил ноги, мощно, как Колосс, – заметил Джеймс, – над тесным миром, / Ну а мы, людишки, / Шныряем у его огромных стоп, / Ища себе бесславные могилы [36].
– И это тоже в жопу.
– Как будто с Александром разговариваю.
– Извини, но, по-моему, после вчерашнего шансы, что Ричард оторвет мне голову, возросли процентов на сто.
– Не забывай об этом, когда Мередит в следующий раз на тебя накинется.
– Все было не совсем так, – сказал я и тут же пожалел об этом.
– Осторожнее, Оливер, – сказал Джеймс с таким значением, словно читал мои мысли. – Ты слишком доверчивый. Со мной она это тоже проделала, на первом курсе. Мы вместе занимались на сценречи – дурацкое упражнение, мычать надо было, помнишь?
– Погоди, что она сделала?
– Решила, что хочет меня, и посчитала, что я ее тоже хочу, потому что разве не все ее хотят? Когда я сказал ей «нет», она передумала. Повела себя так, будто ничего не было, и вместо этого нацелилась на Ричарда.
– Ты серьезно?
Вместо ответа он насмешливо на меня взглянул.
– Господи. – Я отвернулся, обвел взглядом кафетерий, гадая, какие тайны хранят все вокруг. Как мало нас занимает внутренняя жизнь других. – Почему ты мне не рассказал?
– Не казалось важным.
Я вспомнил, как он накручивал на палец прядь Рен, и спросил:
– Мне нужно знать что-нибудь еще, раз уж мы подняли тему?
– Нет. Честно.
Он что-то скрывал, по его лицу – расслабленному, ничем не омраченному – ничего было не понять. Возможно, Александр был прав, и мы с Джеймсом оба разини.
Я переменил позу. Ощущение было такое, словно Ричард за мной наблюдает, афиша кричащим красным пятном маячила в поле моего зрения. Я обернулся, вздохнул, глядя на нее, и сказал:
– Надо понимать, хорошая новость в том, что после вчерашней драмы он перестанет пытаться сломать тебе руки в третьем акте.
– Думаешь?
– А ты нет?
Джеймс печально и рассеянно покачал головой.
– Он для этого слишком умен.
– И… что он, по-твоему, сделает?
– Затаится, но только на ближайшие несколько дней. Дождется премьеры. Гвендолин не выбежит на сцену, чтобы остановить спектакль.
Джеймс взглянул на афишу. На какое-то время он, похоже, о ней забыл.
Джеймс:
 
 
Прошу, скажи во имя всех богов,
 
Чем этот Цезарь наш себя кормил,
 
Что так возрос?
 
 
Я помолчал, потом произнес в ответ одну из своих реплик, толком не понимая, откуда она.
Я:
 
 
Вот моя рука.
 
Восстань, чтобы исправить это зло,
 
И я шагну так далеко, как тот,
 
Кто дальше всех пойдет.
 
 
Джеймс взглянул на меня, и его серые глаза замерцали золотом, когда он произнес: «Ну, значит, сделка заключена» [37]. Было в его улыбке что-то незнакомое, какая-то яростная веселость, от которой я одновременно захотел немедленно что-то делать – и смутно встревожился. Я изо всех сил улыбнулся в ответ, потом пошел за Джеймсом на кухню за стаканом воды. Во рту у меня было невыносимо сухо.
  
Сцена 6
 
Лицо Ричарда преследовало меня до конца недели, но не оно одно. Появились афиши с Джеймсом – темно-синие, с лозунгом «Душа Рима». Были еще фотографии Александра; Рен и Мередит; а потом и мои, Колина и нашего Лепида, всех вместе – они появились в фойе КОФИЯ и в консерваторской газете. Кампус опять загудел, предвкушая грядущую премьеру.
На премьере в зале не было ни единого свободного места. О качестве постановок в Деллакере ходили легенды, и возможность увидеть будущего большого актера, художника или исполнителя-виртуоза до того, как слава сделает их недосягаемыми, привлекала не только студентов и преподавателей, чье присутствие было ожидаемо. Театр был забит местными почитателями Барда, студентами из соседних городов и обладателями сезонных абонементов. (Весной лучшие места бронировали для армии агентов, приглашенных из Нью-Йорка смотреть наши постановки.) Включившиеся прожектора осветили кучку волнующихся второкурсников, римских простолюдинов, у которых кружилась голова от того, что они впервые вышли на сцену Деллакера. Мы, более опытные и волновавшиеся вдвое меньше, дожидались в кулисах.
Пьеса набрала высоту, взяв первые два акта, и напряжение так возросло, что, казалось, весь зал задерживает дыхание. Убийство прошло быстро и жестоко, и, как только Джеймс велел заговорщикам разойтись, я, спотыкаясь, покинул сцену со звоном в ушах.
– Твою мать! – Я воткнулся в тяжелый черный занавес левой кулисы.
Кто-то поймал меня за плечи и вывел из-за полотнищ, пока второстепенные заговорщики пробегали мимо, возвращаясь в гримерку. В зале гремел горячий монолог Антония над телом Цезаря.
Колин:
 
 
Прости меня, кровоточащий прах,
 
Что с мясниками я держусь так кротко!
 
Останки благороднейшего мужа
 
Из тех, кто жил в течении времен.
 
Руке, пролившей эту кровь, проклятье!
 
 
Я нашаривал в темноте стену, закрыв одной рукой ухо. Все тот же кто-то развернул меня, чтобы я не рухнул ничком на тросы.
– Ты как? – прошептал Александр. – Что случилось?
– Он мне прямо по уху врезал!
– Когда? – голос Джеймса.
– Когда я ударил его ножом, он развернулся и шарахнул меня локтем!
Приступ боли, такой острый, что казался осязаемым, пробил мой череп, как железнодорожный костыль. Я присел на станину, согнулся вперед, к коленям. На шею мне легла теплая рука; я не знал чья.
– Это не по роли, – сказал Александр.
– Разумеется, ни хрена не по ней, – сказал Джеймс. – Оливер, дыши.
Я разжал челюсти и вдохнул. Рука Джеймса скользнула мне на плечо.
– Он опять пытался сломать тебе запястья? – спросил я.
  
– Ага.
Он взглянул на свет, пробивавшийся между нижними опорами декорации. Колин закончил монолог и говорил со слугой.
– Он что, нарочно эту срань творит? – спросил Александр. – Он мне чуть голову не снес, когда я его ударил ножом, но я думал, просто опять увлекся.
– Ты руки Джеймса видел?
Джеймс шикнул на меня, но расстегнул левую манжету и поддернул рукав. Даже в сумраке кулис на его коже были видны синие и фиолетовые пятна. Александр на одном дыхании выдал цепь ругательств.