Как ты смеешь

Я незаметно подкрадываюсь, хватаю ее за плечи, скользкие от масла ши, и разворачиваю к себе лицом.
– Что, думаешь, я не пришла бы? – спрашивает она. Ее щеки и виски пылают. – Я бы никогда не подвела команду.
Я делаю выпад и хватаю браслет одной рукой, а другой толкаю Бет в сторону душевых.
– Это ты сделала! Ты его украла! Ты лгала мне все это время! – срывающимся голосом кричу я, и эхо моих слов рикошетит от заплесневелого потолка. – Никто не находил браслет в квартире Уилла, ведь так?
  
– Так, – отвечает она и как-то странно отрывисто смеется. – Конечно, так.
– Почему ты солгала мне, что полицейские его нашли?
– Хотела, чтобы ты поняла, – отвечает она. – Она все от тебя скрывала. Ей всегда было на тебя плевать.
– Но это ты его украла. Неужели собиралась подбросить? – я сжимаю ее плечи так сильно, что ноготь чуть не ломается. – Господи, Бет.
– Ах, Эдди, – она по-прежнему смеется, тряся головой. – Я давно его взяла. Еще тогда, когда мы у нее ночевали.
Теперь я вспоминаю подробности той ночи. Сто лет назад, после вечеринки в «Комфорт Инн». Бет, прикинувшуюся обиженным котенком. Я на несколько часов оставила ее в подвале без присмотра. А она все это время неслышно, как гадюка, ползала по дому. Так вот что за тени мелькали в ночи!
– Но это же было еще до того, как все случилось, – говорю я. – Зачем ты это сделала?
– Она не заслужила его, – Бет перестает смеяться, ее низкий голос набирает силу. – Бросила на подоконнике, как старую тряпку. Она не заслужила такой подарок.
Она вырывается из моих рук и грубо меня толкает. Ее лицо – голубая клякса.
– Но теперь ее время вышло, – мрачно и торжественно провозглашает она. – Теперь она поймет, на что я способна.
Она стоит совсем близко, и я вижу хвостатые кометы, нарисованные на ее висках. Она заводится от своих собственных слов. Но я чувствую в ней неуверенность и страх, как будто она пытается выбраться из-под толщи сырой земли и силы ее на исходе.
Это значит, мое время пришло.
– Ты не пойдешь в полицию, – говорю я как можно спокойнее и тверже. – Ты и не собиралась. Не хочешь, чтобы они узнали, что ты наделала.
Не думала, что мне еще раз удастся ее удивить. Выражение ее лица меня почти пугает.
– А что я наделала? – спрашивает она. – Я освободила тебя, а ты просто начала внимательнее прислушиваться к той дичи, которую она льет тебе в уши. Когда я думаю о том, с каким йогическим спокойствием эта сучка держит тебя на поводке, мне хочется блевать.
– Бет, мне все известно, – я нависаю над ней и смотрю сверху вниз. – Ты велела Тейси отправить фотку, на которой ты была с Уиллом, мужу Колетт. Тейси мне все рассказала.
На ее надменном лице вспыхивает паника, клеенчатая занавеска позади нее шуршит, и я вдруг понимаю, что эта пигалица, этот малорослый тиран боится меня – ту, что на голову ее выше. Это чувство мне в новинку.
– Шлауссен. Стоило догадаться, – бросает она и криво улыбается. – Никогда раньше не видела, как лиса проглатывает зайца. Вот бы посмотреть. Какая же она на вкус?
– Неужели ты надеялась, что Мэтт Френч увидит снимок и примет тебя за свою жену?
– Мне было плевать, за кого он меня примет, – она вздергивает подбородок и пытается говорить увереннее. – Я хотела одного: чтобы она сгинула. Кто-то должен был избавить нас от этой…
Моя рука вдруг сама по себе взлетает вверх и, скользнув по изуродованному уху, хватает ее за волосы.
Дело в том, что мы с Бет так часто стояли рука к руке, плечо к плечу, бок к боку, так часто страховали друг друга, что я знаю ее тело вдоль и поперек. Мне знакомы все его изгибы, все движения, я знаю, как сделать ей больно.
– Это ты все начала, – я сжимаю руку. – Это ты виновата.
Хватая меня за пальцы, она разжимает мою хватку и картинно закатывает глаза.
– О да, конечно же, это из-за меня муж тренерши решил, что его жена спала с сержантом из Нацгвардии… хотя нет, погоди минутку. Она же действительно с ним спала!
– Из-за тебя все закрутилось, – говорю я и выкладываю еще один скрытый козырь: – Ты знала, что в тот вечер тренер была с Уиллом. Прайн мне все рассказал.
Она ничего не отвечает, просто смотрит на меня. Ее свирепый боевой раскрас слепит глаза.
– Если тебе нужно было убедить меня в том, что Колетт убила Уилла, почему не сказала, что она была там? – и тут меня осеняет. – Ты испугалась, что я ей все расскажу? Смогу ее предупредить?
– Я не испугалась, – отвечает она. – Я знала, что ты ее предупредишь. Ты же ее карманная собачка, ты всегда такой была.
Я толкаю ее, а она смеется. Этот смех означает, что ей больно. Я знаю, потому что слышала его в моменты, когда ей было совсем худо: после неудачных свиданий с парнями, ссор с матерью. Я пыталась утешить ее, а она смеялась. Смех заменял ей слезы.
– Прайн сделает все, как я скажу, Эдди, – она накрывает мою руку своей, прижимает ее к своему острому плечу. – Он боится, что я заявлю на него за изнасилование или что похуже.
– Ты все заранее спланировала, – я чувствую, как в ее венах пульсирует кровь. – Вся твоя ложь…
– Моя ложь? – восклицает она. – Да ты только и делала, что лгала мне. Всю жизнь. А на самом деле всегда была хитрой лисой. Хладнокровной обманщицей.
– Я всем расскажу, Бет, – говорю я.
В меня словно вселяется бес, мозг лихорадочно работает, и я снова хватаю ее за плечи и пригвождаю к кафельной стене. Ее глаза пылают, губы сжаты.
Она пытается улыбаться, но эта улыбка похожа на жуткий оскал. Не жалей ее, не жалей. Пусть сучка расколется.
– Что ты можешь рассказать? Все, что у тебя есть – слово Шлауссен, – парирует она. – Думаешь, я не смогу снова завладеть ее жалкой душонкой? Да она у меня в кармане. Я столько всего могу наболтать про нее, про тренера, про тебя…
Моя рука взлетает так быстро, что я вскрикиваю от неожиданности, когда бью ее по лицу.
Но она даже не морщится. Ее глаза становятся чернее тучи, она опирается на стену, вытирает щеку о мокрую плитку, и голубые звезды размазываются по виску.
– Он сказал, что ненавидит себя за то, что сделал, – тихо и угрюмо произносит она.
Я не сразу понимаю, что речь идет об Уилле.
– Как будто я была грязью, в которой он испачкался, – она кладет руку на затылок и с неестественным спокойствием поглаживает его, как будто движется в рапиде. – Да кто он такой, чтобы говорить так обо мне?
С ее ресниц осыпаются блестки.
Я вспоминаю выражение его лица на фотографии.
– Ты бы видела, как он на меня смотрел, – говорит она. – Совсем как ты сейчас.
Я не знаю, что ответить.
– А потом, когда мы увидели их вместе, – продолжает она, – как они упивались своим спариванием. Ничего вокруг не замечали, а ты смотрела на них, как зачарованная.
Я вдруг узнаю прежнюю Бет – ту, с которой мы играли на детской площадке, на школьном дворе. Бет, которая приходила ко мне ночевать со спальным мешком. Бет с ленточками на велосипеде. Бет, которая запрещала мне ночевать у Кейти Лернер и всегда караулила меня у дома в день, когда я возвращалась с летних каникул. Которая была ростом мне по плечо, но всегда стояла за меня горой. А я за нее. Мы были одним целым.
– Но Бет, теперь тебе это не нужно, – говорю я и качаю головой. – Ты можешь остановиться.
Ее лицо неуловимо меняется, и она смотрит на мои руки на своих плечах. На голубые кисти, покрытые коростой краски.
– Я сделала это ради нас, – произносит она. – Ради тебя, Эдди. Кто-то должен был это сделать. А я всегда первой лезла в бой.
Я опускаю руки, смотрю на нее и не понимаю, что она имеет в виду.
  
– Но знаешь, что самое странное, Эдди? Оказалось, что из нас двоих опасна именно ты, – ее голос выравнивается. К ней возвращается сила.
Она проходит мимо, держась за искалеченное левое ухо.
– Ты всегда была жестокой, бесчувственной. Изворотливой. Просто не признавалась себе. Ты всегда делала, что хотела.