Как ты смеешь

Бет склоняет голову.
– …смогла бы? – нараспев повторяет она мои слова. – А почему не смогла бы?
У меня голова раскалывается, я уже не знаю, чему верить, знаю только, что верю им обеим – и Бет, и Колетт, каждой по-своему, и их слова врезаются в мой мозг. Все становится реальным. Мрачным. Болезненным. Настоящим.
– Знаешь, меня просто убивает, как ты перед ней хвостом виляешь, – говорит Бет. – Перед ними обоими. А она же совсем не та, за кого себя выдает, да и он тоже был совсем не тем, кем казался. Послушать тебя, так они прямо Ромео и Джульетта. А он был обычным мужиком, таким же, как все. Они просто спали, и она ему надоела раньше, чем он ей. А она привыкла получать все, что захочет. И ей просто невыносимо было знать, что он больше ей не принадлежит.
  
Пульсирующая боль в голове превращается во что-то еще – что-то более настойчивое и неприятное.
Я сажусь на полу. Голова кружится. Я как будто отрываюсь от земли. В голосе Бет появляются истеричные нотки. Я знаю, что это плохо кончится.
– Мы все ответим за то, что сделали, – она встает на колени напротив меня.
– Ты ничего не знаешь, – говорю я. – Ни ты, ни я, мы ничего не знаем.
Она смотрит на меня, и на мгновение на ее лице отражается вся ее боль и ярость, копившиеся веками.
– Она не убийца, – я изо всех сил стараюсь, чтобы мой голос был твердым, как бур.
Она смотрит на меня бездонным, испепеляющим взглядом.
– Любовь – тоже убийство, Эдди, – произносит она. – Ты разве не знала?
Остается три часа до тренировки – до генеральной репетиции перед финальным матчем.
Я больше ни секунды не могу находиться рядом с Бет и пытаться разобраться в ней, поэтому иду в торговый центр и провожу там несколько часов. Брожу без цели, сжимая в руке бутылочку с настоем чайного гриба; его волокна плавают на дне.
О, тренер, мой тренер. Представляю ее лицо с гладкой жемчужной кожей и думаю, удастся ли мне хотя бы в уме вообразить, как ее крепкое подтянутое тело совершает то, в чем ее обвиняет Бет.
Это невозможно, но я пытаюсь. Однако на ум приходит лишь одна картина – ее ноги обвивают Уилла в учительской; восторг на ее лице, освобождение, взрыв, избавление. Никто не смотрит, никто не видит, и весь мир принадлежит ей одной.
Он мой, он мой, и я сделаю все, чтобы это чувство длилось вечно.
Я сделаю все.
Почувствовав, что Уилл от нее ускользает, поняла ли она, что способна на что-то, на что раньше никогда бы не решилась?
Может, мне тоже знакомо это чувство?
Именно оно снова приводит меня к «Башням» – уже во второй раз за два дня. Что-то шевелится во мне, притягивая меня туда, как магнитом.
Я заезжаю на парковку и не вижу ни одного полицейского автомобиля. В такой холод машин на парковке еще меньше, чем обычно. Ветер завывает под дворниками на ветровом стекле; дождливое небо нагоняет тоску.
Я долго сижу в машине и переключаю станции. Потом глушу мотор, надеваю наушники, и звуки окружающего мира заглушаются печальными стенаниями о несчастной подростковой любви. Но скоро меня начинает от них тошнить, и я швыряю плеер на пол.
Этот жест родом из того же придуманного мира клипов, хитов, звенящих в моих ушах, и, как и их герои, я тоже себя ненавижу.
Но тут мне открывается, что, сама того не ведая, я сидела в засаде и кое-кого подкараулила.
По стоянке в сторону башни А направляется капрал Грегори Прайн.
Я ни с кем не спутаю эту голову-ластик.
Он входит в здание, и я, не раздумывая, следую за ним. Подошвы кроссовок поскрипывают на мокром асфальте.
Остановившись у запертых дверей, пытаюсь понять, откуда у него может быть ключ. Может, это ключ Уилла? Я стою перед табличкой с именами жильцов и пытаюсь представить, что бы сделала Бет на моем месте. Мои пальцы с неоновым лаком на ногтях перебирают серебристые кнопочки – я нажимаю все подряд и жду, когда в динамике раздастся потрескивающий голос кого-нибудь из жильцов, а следом и протяжный звон, возвещающий о том, что дверь открыта.
– Простите, я из квартиры 14Б, я ключи забыла. А мамы дома нет. Не впустите меня?
Меня впускают, и вот я уже в лифте, покрывшаяся липким потом. Жужжит флуоресцентная лампа, и вскоре я оказываюсь в пустом коридоре незаселенного этажа, на котором жил Уилл.
Я совсем не ощущаю страха, меня как будто подпитывают те же гормоны, что и во время матча. Когда ты выпила столько пилюль для похудения и уже много дней не ела ничего, кроме желе без сахара, что даже в самой толстой части между ляжками наконец-то появляется зазор. Восхитительное чувство.
Оно переполняет меня сейчас, оно такое сильное, что я не могу сдержаться и рвусь вперед. И случайно цепляю мыском кроссовка полицейскую ленту.
Я оказываюсь перед дверью квартиры 27-Г. На ручке по-прежнему висит одинокий обрывок ленты.
Но не успеваю я решить, какой у меня план – позвонить в дверь, ворваться внутрь, как громила? – как я останавливаю себя и, попятившись к выходу на лестницу, делаю три глубоких вдоха.
Что, если Прайн…
Тут я замечаю, что дверь в соседнюю квартиру приоткрыта, и поток теплого воздуха от радиатора отворяет ее еще шире.
Я медленно подхожу к двери и заглядываю внутрь.
Расположение комнат такое же, как в квартире Уилла, но только в зеркальном отражении и обстановка спартанская, мебели почти нет.
Но паркетный пол в коридоре такой же, и бежевый ковер.
Единственное различие – пластиковый поднос на столике в прихожей. Он завален брошюрами: «Роскошные апартаменты на краю природного заповедника».
Мне кажется, что если я войду, если шагну в гостиную, то увижу в центре комнаты такой же кожаный диван.
Но я не вхожу. Мне почему-то кажется, что сделай я еще хоть шаг, этот диван станет другим диваном, в другой квартире, и за ним на ковре я увижу его. Уилла.
Но, не считая этого смутного ощущения, квартира кажется пустой.
Вот только это не так.
Хлопает дверь, по ковру шлепают шаги, и я вижу, что мне навстречу идет сам Прайн с целлофановым пакетом из супермаркета в толстых ручищах.
Все происходит мгновенно. Заметив меня, он замирает на пороге.
Широкая, как у гориллы, грудь, темные очки на коротко остриженной голове. Он моргает, как будто у него тик, шея и лицо заливаются краской.
Он как будто глазам своим не верит. Да и я тоже.
– А, – произносит он, – ты одна из этих.
Мы сидим в моей машине на почти пустой стоянке. На его запястье висит пакет с тонкими ручками.
– Слушай, – говорит он, – я ничего им не сказал. Так что не волнуйся.
– Ты о чем? – спрашиваю я и снова поражаюсь, что Прайн в моей машине, что мы сидим с ним рядом. Это невероятно.
– У меня есть начальство. И проблемы с наркотой, – говорит он и шуршит пакетом. – Поэтому ни черта я этим копам не скажу. Можешь передать ей, чтобы не волновалась. И еще скажи, чтобы не вмешивала меня в это дело.
Не знаю, кого он имеет в виду, но спрашивать не решаюсь.
Я отчетливо ощущаю, что я вот-вот кое-что нащупаю, и мне не хочется его спугнуть. Наконец мне попался хоть кто-то, кто недостаточно умен, чтобы лгать, а может, даже и не понимает, зачем ему это делать.
Хотя, сидя рядом с ним в машине и глядя на его левую ногу, запутавшуюся в бретельках моего лифчика с леопардовым принтом, который валяется на полу, я вдруг понимаю, что он, возможно, думает обо мне то же самое.
– Ты здесь живешь? – спрашиваю я, сжимая рычаг переключения передач.
– Нет, – отвечает он, глядя на мою руку. Потом делает вдох. – Сержант мне разрешал иногда ночевать в той квартире. Он знал, что там никто не живет. А риэлторы дверь никогда не запирали. Он дал мне ключ от здания. На случай, если дома совсем тяжко станет.
  
Он смущенно косится на меня.
– Мы с моим стариком не всегда ладим, – поясняет он. – А сержант… он все понимал. Он был хорошим парнем, наш сержант.