Как ты смеешь
– Его все еще нет? – спрашиваю я.
– Нет? – она непонимающе смотрит на меня.
– Мэтта, – уточняю я.
Она отвечает не сразу.
– А, – спохватывается она и на секунду отворачивается. – Нет.
Как будто и думать о нем забыла.
Положив руки на руль, она произносит:
– Есть новости, Эдди.
Браслет. Наконец-то она собралась рассказать мне о нем.
– Полицейские, – продолжает она. – Кажется, до них дошли слухи. Они спрашивали меня, какого рода отношения связывали нас с Уиллом.
– А, – только и могу выдавить я.
– И я снова сказала, что мы были просто друзьями. Наверное, они просто пытаются разобраться, что у него было на душе.
– А, – повторяю я.
– Но на этот раз они задавали много новых вопросов о нашей последней встрече. Кажется, полиция и Нацгвардия пытаются понять, как он дошел до этого, – объясняет она.
Она говорит как будто под диктовку. С трудом, медленно выговаривая слова, будто произносит их на незнакомом языке.
– Уверена, бояться нечего, Эдди, – продолжает она и крепче вцепляется в руль. – Но решила на всякий случай с тобой поделиться.
– Я рада, – отвечаю я. Но она еще ничего не рассказала про браслет. – Это все?
Словно почувствовав мое разочарование, она похлопывает меня по плечу.
– Эдди, ничего не случится, если мы будем держать рот на замке, – она кладет руку мне на плечо и забывает ее там. Не помню, чтобы она раньше так делала. – Нам нужно быть сильными. Сосредоточиться. Ведь кроме нас двоих, больше никому ничего не известно.
– Точно, – отвечаю я. Мне снова хочется ощутить это теплое оцепенение от того, что она делится со мной, но ведь она не делится. Точнее, не до конца. И все, что я чувствую – это присутствие Бет, которая словно притаилась где-то рядом и наблюдает за нами.
– Значит, у нас все в порядке? – спрашивает она.
С одной стороны, мне хочется все ей рассказать, объяснить, почему ей нужно опасаться Бет, которая уже ступила на тропу войны. Но она же сама рассказывает мне только то, что хочет. Вот и я решаю промолчать.
– Место флаера досталось Бет, – говорит она, словно прочитав мои мысли. Похоже, они это обе умеют. – Она теперь главная. И на матче она будет летать.
«Колетт, – хочется сказать мне, – почему ты думаешь, что на этом дело и кончится? Тебе придется отдать ей все, пока мы не поймем, что ей на самом деле нужно. Пока она сама этого не поймет».
– Сначала я назначила ее капитаном. Теперь флаером, – она испытующе смотрит на меня.
«Никто меня не назначал, – слышу я голос Бет. – Я сама себя назначила. Сама себя сделала».
Колетт хватается за переключатель передач.
– А что еще мне было делать? – спрашивает она, и вид у нее немного ошарашенный. – Господи, она всего лишь семнадцатилетняя девчонка. С какой стати…
Она умолкает.
– Скоро ей надоест, – наконец произносит она, словно пытаясь убедить саму себя. – Так всегда бывает.
Вернувшись домой, сажусь у компьютера, вперившись в экран, чуть не утыкаясь в него лбом, и читаю новости.
«Пока ответов нет: причина смерти гвардейца до сих пор не выяснена».
А если они решат, что это убийство, чем это обернется? Что будет с нами – с Колетт, со мной?
Колетт, Колетт. Мой сержант, бросивший меня в самое пекло сражения…
Я хотела стать частью ее мира, но не думала, что этот мир окажется таким.
Ночью мне снится тот вечер, когда мы с Бет впервые напились в хлам. Мы забрались на гору Блэк-Эш, и она все повторяла: «Ты точно готова, Эдди? Готова, на сто процентов?» И я отвечала, что да; в голове стоял туман от шнапса, и от восторга хотелось скакать. «Но ты же не боишься, Эдди? Докажи, что у тебя львиное сердце».
Я помню, как упала, зажмурив глаза, уже почти в бреду, и Бет подползла ко мне без рубашки, в огненно-красном лифчике. Сказала, что будет следить, чтобы я не скатилась к краю обрыва. Что спасет нас обеих.
Ты только вниз не смотри, Эдди. Никогда не смотри вниз.
А ее голос исходил словно из глубокой расселины где-то внутри меня и отзывался в груди, в горле, в голове, в сердце.
«Когда смотришь в бездну, Эдди, – сказала она, и ее глаза блеснули, как две сияющие звезды, смеющиеся, а может, плачущие, – бездна тоже смотрит в тебя» [43].
Глава 24
Пятница: три дня до финального матча– Угадай, что я делаю? – спрашивает Бет. Звонит ни свет, ни заря; я стою перед зеркалом и пытаюсь выровнять тон, рисуя нежно-розовым щеки, подкрашивая веки, намазывая дрожащие губы.
Я молчу. Мне не нравится ее голос. Кошка, заговаривающая уши канарейке.
– Газету читаю. Мать чуть в обморок не рухнула. «Ты что, знаешь, что такое газета, дочь?» – говорит. Чувство юмора – это у нас семейное.
– Угу.
– «Источник в Национальной гвардии выразил сомнения, что смерть сержанта наступила в результате самоубийства, – зачитывает она. – Пробы пороха, взятые с ладоней жертвы, показали лишь остаточные следы вещества».
Я по-прежнему молчу.
– О, и как выяснилось, ты была права, – она делает короткую паузу и, кажется, откусывает чего-то. Мне представляется, что она рвет зубами сырое мясо. – Смерть наступила от выстрела в рот, а не в висок. Помню, ты сказала, что перепутала, а оказывается, ничего ты не перепутала, Эдди.
Над головой неумолимо жужжит умирающая лампа.
Я в женском туалете на первом этаже, во второй кабинке, и меня только что стошнило. Правая щека лежит на фаянсовом ободе унитаза. Я уже забыла, каково это, когда тебя просто тошнит, а не когда ты, как Эмили, суешь палец в сопротивляющуюся глотку и молишь о том, чтобы из тебя поскорее вышло ненавистное месиво из съеденных кексов или кислотная жижа из водки с лимонным соком – «чирлидерское пиво», как его называют. Как мы его называем. Нет, эта рвота возвращает меня в мои семь лет, заставляет вспомнить те мгновения, когда я только сошла с карусели или обнаружила дохлую крысу под крылечком; или когда поняла, что тот, кого я любила всем сердцем, никогда не любил меня.
И вот я сижу на полу в туалете, все еще сжимая в руках влажную газету, и слова расплываются перед глазами:
«Полицейское управление отказывается комментировать противоречивые данные с места преступления, но близкий к следствию источник поставил под сомнение положение оружия относительно тела погибшего. Как правило, в результате отдачи пистолет оказывается позади тела, а не рядом с головой, где его обнаружили в данном случае».
Живот снова скручивает.
Вдруг рядом возникает Бет: возвышаясь надо мной, она протягивает мне длинную ленту бумажных полотенец. Лента тянется от автомата на стене – Бет отмотала полотенца, но не стала отрывать.
Сначала я решаю, что у меня галлюцинация.
– Всю жизнь ждешь, чтобы что-нибудь случилось, – произносит она, лицо ее под мутным светом ламп невинно, как у принцессы из сказки. – А потом вдруг все ужасы мира разом обрушиваются на твою голову. Ты так сейчас себя чувствуешь, Эдди?
Она подтягивает бумажную ленту ближе ко мне, наклоняется и щекочет краем полотенца мой испачканный рвотой рот.
– Мне просто плохо, – отвечаю я. – Ничего страшного.
Она улыбается и постукивает по газете, зажатой в моих черных от типографской краски пальцах.
– А я все жду, когда же они напишут про этот браслет, – замечает она. – Фотографию опубликуют, вдруг кто-нибудь его узнает?
– Они не пишут о нем, потому что это неважно, – отвечаю я. – Браслет могли забыть в квартире в любое время.
– Могли. Но забыли именно в ту ночь, – говорит она.
– Откуда ты знаешь? – очередная волна страха накатывает на меня.
– Оттуда, что знаю, где его нашли, – отвечает она. – Разве наша бесстрашная предводительница тебе не сказала?