Как ты смеешь

Тренер выпроваживает Кейтлин на задний двор, а мы садимся на диван. Пивные бутылки холодят ноги.
Мы долго молчим. Я смотрю, как ходит под бледной кожей его кадык; это гипнотизирует меня, и я представляю, как тренер касалась его пальцами.
– Эдди, – наконец произносит он, и я рада, что хоть кто-то нарушил тишину. – Извини, что помешал вам. Вы тут, наверное, делом занимались. Прости.
  
– Да ничего, – отвечаю я.
Когда мне было семь, прямо на поле для гольфа от сердечного приступа умер папин лучший друг. Папа тогда надолго заперся в гараже, и мачеха не разрешала мне его беспокоить. Помню, что потом я залезла к папе на колени, и он разрешил мне сидеть с ним целый час. Даже ни разу не попросил подвинуться, чтобы он мог переключить канал.
Не думаю, что усесться на колени к Уиллу сейчас было бы хорошей идеей, но мне так хотелось сделать для него хоть что-то.
– Можно тебе кое-что рассказать, Эдди? – спрашивает он и смотрит не на меня, а на белую плюшевую овечку на кофейном столике. – Когда я ехал сюда, со мной случилось что-то ужасное.
– Что? – я приподнимаюсь на своем месте.
– Я выходил из пивного магазина на Ройстон-Роуд, а там рядом автобусная остановка. И вижу – из автобуса выходит старуха с пакетами в руках. На ней берет с красным маком, какие надевают в День Ветеранов. И вот она увидела меня и застыла на месте, прямо на нижней ступеньке. Остановилась, как вкопанная. Как будто узнала меня. И тут со мной произошло нечто странное. Я понял, что не могу пошевельнуться. Я просто стоял там с пивом в руках и смотрел ей в глаза. А потом что-то случилось.
Его взгляд становится стеклянным; он водит пальцем по горлышку пивной бутылки, зажатой между ног.
– Она тебя знала? – спрашиваю я, не до конца понимая, к чему он клонит.
– Да. Но не в обычном смысле. Я ее никогда в жизни не видел. Но, Эдди… она меня знала. Она все смотрела на меня из-под своего берета. И ее черные, как уголь, глаза… Она не отпускала меня. – Он качает головой. – Она не отпускала меня.
Я слушаю его, но не понимаю. Интересно, сколько он выпил? Может, именно так ведут себя люди, переживающие большое горе – загадочно и непонятно?
– Эдди, она как будто… – Он снова смотрит на игрушечную овечку на столике – голова у той свернута набок, будто ей сломали шею. – Она как будто знала обо мне все. Я вдруг понял. Она знала. Обо всех моих детских проделках – и о несчастном случае с братом на горке, и о шутихах на парковке у церкви. И о том, как отец однажды заявился пьяным в забегаловку, где я работал, и я толкнул его, а он поскользнулся на мокром полу и разбил голову. И первый день в армии, и то, что после многолетнего запоя я помню только полевые госпитали для гражданского населения и маленьких мусульманских девочек, которые тайком подсовывали мне записки с любовными стихами. Она знала про меня все.
Он умолкает. Бутылка клонится в руке.
– Даже то, что я никому никогда не рассказывал, – говорит он. – О нас с женой, например. О том, что за шесть лет, что мы были вместе, я ей даже открытку на Валентинов день не купил.
Пустая бутылка выскальзывает из его пальцев и катится по диванной подушке.
– Она все обо мне знала. А потом я сделал это.
Я не знаю, что ответить. Мне хочется понять его, прочувствовать хоть каплю его пронзительного отчаяния.
– Сделал что? – наконец спрашиваю я.
Он смеется, и я вздрагиваю от этого громкого звука.
– Убежал, – отвечает он. – Как мальчишка, который увидел привидение. Или ведьму.
Мы сидим молча. Я пытаюсь представить себе эту старуху. Берет с красным маком, лицо, чернильно-черные всезнающие глаза. Интересно, может ли со мной когда-нибудь случиться что-нибудь подобное?
Уилл наклоняется, подбирает бутылку и ставит ее на кофейный столик. Запотевшее донышко оставляет на столе кольцо.
– Помнишь тот вечер, когда мы ездили на гору? – вдруг спрашивает он.
– Да, – отвечаю я.
– Хотел бы я, чтобы все дни были такими, – говорит он и откручивает крышку с новой бутылки.
Я смотрю на него, а он говорит:
– Какая же ты хорошая, Эдди, – протягивает руку и щелкает пальцем по моей светлой косе. – С тобой так легко говорить, Эдди.
Я пытаюсь улыбнуться.
– А можно спросить, – он прижимает бутылку ко влажному лбу, – видя тебя, такую красивую, с косичками, как у куклы, люди знают, что у тебя внутри, догадываются, что ты скрываешь?
Откуда он знает, что я что-то скрываю? И что я скрываю?
– Эдди, тебе можно доверять? – спрашивает он.
Я отвечаю, что можно. Разве кто-то может ответить «нет» на этот вопрос?
Я жду, что он что-то скажет. Но он просто смотрит на меня глазами, полными грусти.
Я ничего не понимаю. Наверное, Уилл очень пьян или… Или не знаю что.
Мне вдруг становится невыносимо тяжело, и хочется просто послушать музыку, побегать по трибунам, или ощутить в своей ладони крошечную стопу Тейси, невесомую, как перышко; чувствовать, что она рассчитывает на меня, и знать, что удержать ее так легко.
– Прости, что испортил тебе день, – говорит он.
Я стою на заднем дворе, облокотясь на крышу детского домика, который оккупировала Кейтлин с толстым мелком в пухлой ручонке. Я еще не до конца пришла в себя после разговора с сержантом Уиллом и выкуриваю подряд три сигареты, взятые у тренерши. Я думаю о том, что происходит там, внутри.
Проходит почти час; они не выходят; Кейтлин засыпает в своем домике, посасывая мягкий уголок стола из вспененной резины.
Босиком, со стянутыми в хвостик волосами, Колетт выбегает на лужайку. Кажется, она сейчас бросится меня обнимать, но обниматься она не любит, поэтому просто обхватывает меня рукой и сжимает плечо, как и положено тренеру.
– Спасибо, Эдди, – запыхавшись, произносит она. – Спасибо тебе, ладно?
На ее разрумянившемся лице широкая улыбка.
Как будто я совершила для нее что-то невероятное, чем-то очень ее порадовала – прыгнула в шпагат или сделала открытый пайк на чемпионате штата.
На секунду касаюсь ее твердой спины и чувствую, что она вздрагивает, как у птички.
Касаться ее – это словно прикасаться к прекрасному.
  
Глава 15
 
«Сегодня вечеринка», – вспыхивает экран. Эсэмэска от Бет.
«Сегодня матч, – отвечаю я. – Выездная игра».
«После, – пишет она. – Комфорт Инн, Хабер-роуд».
«Не-а».
«Да-а».
У меня по спине бегут мурашки. «Комфорт Инн». Старшие ребята рассказывали, что раньше он назывался «Девица Мэриан», и что галерея второго этажа была так низко, что казалось, будто шлюхи – настоящие, как в кино, только с кожей похуже – могут спрыгнуть с нее прямо на тротуар. Школьные автобусы проезжали мимо отеля только в случае крайней необходимости. Но в центр города – на ту же экскурсию в музей – иначе было не попасть, и учителя всегда жутко смущались, когда приходилось проезжать мимо «Девицы Мэриан», где все девицы стояли в ряд как на параде.
Когда «Девицу» переоборудовали в «Комфорт Инн», галерею снесли, и проституток там теперь не видно, но ни у кого не возникает сомнений, что там до сих пор творятся темные делишки.
Какие же темные делишки планирует Бет? Хочется ответить «нет» и хочется сказать «да». «Да» – чтобы присматривать за ней, а еще потому, что это же вечеринка в «Комфорт Инн» на Хабер-Роуд.
И я говорю «да».
– И кто устраивает вечеринку? – интересуется Рири, засовывая руку под блузку и приподнимая сначала правую, потом левую грудь так, чтобы между ними образовалась ложбинка. – Твой дилер, что ли?
  
– Мой дилер может целиком купить себе Хабер-Роуд, если захочет, – отвечает Бет. Вообще-то, дилера у нее нет, но есть один парень из Хилл-креста, который лет десять назад окончил нашу школу и теперь продает ей аддералл. Бет иногда делится со мной. Аддералл – кислородный взрыв в голове, сносящий все на своем пути и оставляющий лишь невыразимую радость, дрожащую в груди, как драже «тик-так» в коробке! Как быстро она улетучивается, забирая с собой все эмоции, но не мою жалкую жизнь.