Как ты смеешь

Ради таких безумных ночей мы готовы бесконечно изворачиваться, выстраивать сложнейшие пирамиды лжи, подкупать обещаниями, звонить домой по очереди, обеспечивая себе прочнейшее алиби, к которому никто из родителей в жизни не подкопается.
В такие ночи Бет – наш темный предводитель: она всегда знает, у кого дома тайная вечеринка, или ведет нас в бар, где охранником работает знакомый ее брата, или в клуб у шоссе, где собираются ребята из колледжа, где никто ни у кого не просит удостоверение, пол липкий от пива, а парни только рады девчонкам вроде нас, потому что мы не задаем вопросов.
  
Но вот мы сгрудились вокруг машины Бет; я поглаживаю чужую бутылку, губы потемнели от гвоздики, щеки раскраснелись от рома, и мимо проходит тренерша, громко звякая ключами.
– Домой, тренер? – спрашивает Эмили, отчаянно вихляя исхудавшими от мочегонных чаев бедрами под орущую из динамиков музыку.
Мы таращим глаза от пиратской дерзости Эмили. Головка Тейси появляется у нее из-за плеча, как голова попугая.
Тренерша улыбается краешком губ; она задумалась, а взгляд скользит мимо и упирается в темную рощу вокруг парковки.
– Может, поедем ко мне? – вдруг предлагает она. – Поехали в гости.
– Чую мерзкий запах подлизы, – говорит Бет.
Она не хочет ехать в гости к тренерше. Мы смотрим на нее и не понимаем.
– Я не обязана угождать ей, чтобы она могла почувствовать себя нужной.
Стоя в коридоре, мы ждем, пока тренер отправит домой няню – пожилую женщину по имени Барбара в персиковом вязаном свитере до колен.
Нам разрешают заглянуть в спальню, посмотреть на маленькую Кейтлин. Та крепко спит. Комната в нежно-розовых тонах, крутящийся ночник проецирует на стены изящные фигурки балерин.
У Кейтлин золотистые локоны; она спит под розовым клетчатым одеялом с кружевной каемкой, продев в прорезь кружева розовый пальчик.
У нее легкое быстрое дыхание; мы слышим его даже с порога, Эмили и я – мы вдвоем вызвались посмотреть. Мы смотрим на ребенка, ее мягкие курчавые волосики, видим умиротворение на румяном лице, и думаем о том, что такое покой и знали ли мы его когда-нибудь.
Потом мы садимся за домом на террасе – я, Рири, Эмили и осмелевшая Тейси – трусливый кролик, которого мы раньше игнорировали, но теперь гордо держим при себе. Наш отважный новобранец, взмывающая ввысь ракета.
Грея замерзшие руки под куртками, сначала мы чувствуем себя, как на уроке, и сидим, плотно сжав колени и выпрямив спины, а разговариваем легким полушепотом. Расспрашиваем о доме, о Кейтлин, о Мэтте – муже тренера.
Мы сидим на длинных скамьях, которые стоят по обе стороны террасы. На улице холодает. Тренер лежит в шезлонге, засунув руки в карманы куртки, и я вижу, что она постепенно расслабляется. Волосы разметались по тиковым планкам, а с лица медленно стирается школьный день с его распорядком, целями, напряжением.
Все происходящее кажется таким важным.
Как-то раз у нас с Бет тоже был такой вечер – накануне восьмого класса. Мы до крови порезали ладони швейцарским ножом и крепко сжали друг другу руки. Позднее Бет призналась, что почувствовала, как мое сердце билось в наших ладонях. Она клялась, что так и было. В тот момент что-то промелькнуло между нами – что-то, чему суждено было остаться навсегда. Мы больше не вспоминаем об этом, да и было все сто лет назад. Сколько битв с тех пор выиграно и проиграно.
А сейчас Бет здесь нет. Мы сидим на террасе и болтаем в гулкой ночи. Сперва робко, стесняясь, ни о чем – о кривоногом нападающем «могавков», о том, как директор Шихан разворачивается на одном каблуке, как барышня, о мучнистом печенье с шоколадной крошкой из столовки, в котором чувствуется тошнотворный привкус соды и сырых яиц.
Но постепенно темная ночь раскрывает свои объятия, и Рири заговаривает об отце, который съехал от них в прошлом месяце и плачет каждый раз, когда они говорят по телефону. Эмили показывает первое балетное па, которому она научилась, а Тейси признается, что никогда не чувствовала себя более прекрасной, чем тогда, когда впервые взлетела в воздух.
– А с парнем тоже себя так чувствуешь? – спрашивает она. – С мужчиной?
Мы все смотрим на тренера. Та улыбается, чуть не смеется, откидывается на спинку шезлонга и кладет ногу на ногу.
– Девочки, – произносит она легко и живо, голосом, который от нее редко услышишь, – вы даже не представляете, что можно почувствовать с мужчиной. Это может быть так прекрасно.
Тейси улыбается. Мы тоже.
– Но и ужасно, – добавляет тренерша и понижает голос. – Но это ужасное… знаете, оно тоже прекрасно.
Тейси ставит стопы на подножку ее шезлонга.
– Как ужасное может быть прекрасным? – спрашивает она, и я вздрагиваю. Я-то знаю, что все прекрасное – прекрасно и ужасно одновременно. Уж не знаю, откуда мне это известно, но я уверена, что это так.
– Вы пока плохо понимаете, что прекрасно, – говорит тренер еще тише, а лицо ее становится серьезнее. – А что ужасно.
В тот момент между нами возникает такая близость, будто мы подсоединены к одному гудящему проводу, и никто не решается произнести ни слова из опаски, что провод оборвется и гул затихнет.
Уже очень поздно, и Рири достает из кармана поллитровую бутылку. Водка «Смирнофф» – для тех, кто хочет напиться в хлам.
Для Рири это дерзкий поступок, но Бет рядом нет, и кто-то должен занять ее место.
– Давайте по глоточку, – говорит она, встает и разводит руки в стороны, словно желая подчеркнуть торжественность момента. – В честь команды, а главное – тренера, которая помогла нам стать…
Она замолкает и оглядывается. Мы смотрим на нее в нервном ожидании. На нее и на тренершу, которая так и не пошевельнулась – лежит, развалившись в шезлонге, и неотрывно смотрит на Рири, будто обдумывая что-то.
– За тренера, – произносит Рири более уверенно, – которая помогла нам стать настоящими женщинами.
Настоящими женщинами.
И это из уст Рири, от которой прежде я слышала одну только пустую трескотню.
Я вдруг встаю и даже приподнимаюсь на цыпочки, вытягивая руку, будто в ней – бокал или даже целая запотевшая бутылка с шампанским.
Эмили и Тейси поднимаются следом, и вот мы все стоим и смотрим на тренера сверху вниз, а та приподнимает подбородок, словно королева, приветствующая своих подданных.
Рири делает маленький глоточек и мотает головой, когда алкоголь грубо, бесцеремонно обжигает ей горло. Мы следуем ее примеру. Я чувствую, как внутри разливается тепло и по телу бежит огонь.
А потом протягиваю бутылку тренеру. Рука немного дрожит: я не знаю, как она поступит. Удалось ли нам включить ее в наш круг, приобщить к заговору, в котором все мы хотим участвовать?
Она спокойно протягивает руку и, не колеблясь, берет бутылку.
Крепко сжав ее, подносит ко рту, запрокидывает и пьет.
Согревшимися пальцами мы передаем бутылку из рук в руки, пока не допиваем ее до дна. Мои глаза слезятся, тело пылает и наливается силой.
Эмили и Тейси едут домой, а Рири пишет сообщение своему новому парню, который ничем не отличается от прежнего – кажется, это вообще его брат. А мы с тренером идем в дом.
– Хэнлон… Эдди, – говорит она. Проходя мимо кухонного островка, мы берем по яблоку из большой деревянной вазы. – Зови меня Колетт. Как и положено собутыльникам.
Она отрывает кисточку винограда от большой грозди, и мы лопаем ягоды. Мне устраивают экскурсию по дому.
  
Ее глаза чуть затуманились, у нас обеих немного кружится голова, и я роняю виноградину на ковер, наступаю на нее, а потом четыре раза извиняюсь.
– К черту ее, – бросает тренер… Колетт. – Думаешь, мне не плевать на этот ковер?
Мы сидим на нем на коленях. Он шерстяной, изумрудно-зеленый, как лесная чаща.