Люди ночи
Черри остановился перед эскалатором к линии Пиккадилли, вытащил пистолет и направил его на Коэна с расстояния меньше десяти шагов. Коэн попытался затормозить, споткнулся.
Метрополитеновский полицейский, которого никто не заметил, схватил Черри за правое запястье и вывернул ему руку к поручню эскалатора. Черри засопел, выпустил пистолет и левой рукой двинул полисмена в висок. Тот упал. Черри вскочил на поручень и заскользил вниз.
Коэн наклонился над полицейским. Риз-Гордон обогнул их и побежал по эскалатору. Внизу на ступеньках лежали люди, которых Черри сбил с ног. Риз-Гордон запрыгнул на поручень, проехал оставшуюся часть пути и приземлился в толпе ошарашенных пассажиров. «Стоять, полиция!» – закричал он, хотя уже не видел Черри, и побежал вперед. Люди либо вжимались в стену, либо замирали; он огибал их и бежал дальше.
За эскалаторами был короткий низкий переход на платформы. Десятка два людей шли к поездам или от поездов, Черри среди них не было. Музыкант с губной гармошкой на проволоке торопливо убирал гитару в футляр.
– Полиция, – сказал Риз-Гордон.
Музыкант выронил гитару, рассыпал монеты.
– Куда он побежал?
Музыкант указал на западную арку – к поездам до Хитроу.
– Спасибо, – сказал Риз-Гордон. Обернувшись, он увидел, что подоспели некоторые участники группы захвата и еще полицейские. – Сюда! – крикнул он им и нырнул в арку.
Черри бежал по людной платформе, уже почти в самом ее конце. Он пригнулся и спрыгнул на рельсы. Люди оборачивались, показывали пальцем. Риз-Гордон бежал, расталкивая их. Он ощутил на лице ветерок, поднял взгляд к табло. Поезд через минуту.
В туннеле блеснул свет, очертив силуэт бегущего через рельсы Черри. Возникли фары – белые драконьи глаза во тьме. Черри прижался к дальней стене.
И тут он прыгнул, прочь от стены, на рельсы. Шагнул, качнувшись, к платформе, упал грудью на ее край, зашарил руками, будто хотел подтянуться. По всей платформе люди пятились от края.
Поезд ударил Черри с глухим металлическим звуком и хрустом костей. Завизжали тормоза. Пассажиры смотрели круглыми глазами. Черри протащило ярдов двадцать между поездом и краем платформы, руки оставляли на плитах кровавые следы, пассажиры отпрыгивали, некоторые бежали без оглядки. Поезд замедлился, остановился на середине станции, внезапная тишина была словно выпущенный им вздох.
– Его убило? – спрашивал кто-то, ребенок или взрослый в истерике.
Риз-Гордон пошел глянуть. Черри практически оторвало нижнюю половину тела – свинтило его, как крышку с бутылки. Риз-Гордону нужны были только две минуты, несколько слов, одно имя, а дальше пусть этот ублюдок катится в любой ад, который согласится его принять. Риз-Гордон встал на колени, вроде бы увидел движение – но нет, мистер Черри уже ничего никому не скажет.
– Какого хрена он прыгнул? – спросил Коэн. – Он уже практически ушел.
– Кто его знает… – начал Риз-Гордон и тут увидел причину. – Погодите. Он не прыгал. Вот.
Он положил руку Черри на плечо, указывая на одну из множества дыр в кожаной куртке.
– Ох, – сказал Коэн. Особист на своем веку видел много огнестрельных ран и узнавал их с первого взгляда.
– Кто-то нам сегодня помог, – заметил Риз-Гордон. – Вопрос, с какой стороны? – Он вытащил пистолет. – Из моего сделано ровно два выстрела. Вы, конечно, проверите оружие своих ребят.
– Конечно. Но вряд ли мы что-нибудь найдем.
– Разумеется, не найдем. – Риз-Гордон повернулся и пошел к выходу с платформы.
– Вы куда?
– Я скоро вернусь. Только брошу несколько монет музыканту.
Хансард повел Максвелл в Блумсбери, в итальянский ресторанчик, такой шумный, что там никто не станет оборачиваться на его возбужденный голос.
А Хансард был возбужден. Он усадил Эллен за столик и вытащил свои заметки.
– Труппа в пьесе. Это же Школяры ночи, иначе никак.
У сэра Уолтера Рэли собирались в поздний час лучшие умы Англии и беседовали, дабы раздвинуть границы познания. Если они как-то себя и называли, это до нас не дошло, однако Шекспир назвал их Школой ночи, и такое именование не хуже любого другого. В нее входили Хэрриот, астроном-математик (и граф Нортумберлендский) [71], доктор Ди, натурфилософ (да, и чернокнижник, тогда разница между одним и другим была невелика), и сам Рэли, поэт, мореплаватель и меценат. Они критически исследовали науку, философию, веру и собственную опасную жизнь.
Удивительная, романтическая елизаветинская Англия, подумал Хансард, чувствуя внезапную горечь во рту. Кружевные манжеты, придворные манеры и смертная казнь за мужеложество, за атеизм, за все, что государство сочтет крамолой. Та самая непреклонность закона, о которой мечтают многие видные разжигатели ненависти в его стране и в его время.
Мысль о Школярах ночи заставила вспомнить Аллана, живого, в кругу думающих людей, и Хансард вдруг почувствовал, что не в силах больше сносить современность. Он посмотрел на Эллен и увидел энтузиазм любознательной студентки, коллеги, жаждущей пуститься в приключение. Удерживаясь взглядом за свет и тепло ее глаз, он оттолкнулся от берега в темные недвижные воды прошлого.
Рэли, зная, что ум хиреет от пустого желудка, велел подать гостям жареную птицу. Теперь, когда блюдо опустело, подали доброе вино и табак, а двери заперли, чтобы никто не вошел.
Новый член кружка, назвавшийся Адамом Дувром, удивленно глянул, когда хозяин повернул ключ в замке.
– Вы не доверяете своим слугам, сэр Уолтер?
– Они люди надежные и не болтливые, однако малоученые, – сказал Рэли обычным тоном, без всякого намека на секретность. – Наши беседы не для них.
– Если бы такое относилось лишь к слугам, – заметил один из гостей, и все рассмеялись.
– Вы появились среди нас внезапно и при несколько загадочных обстоятельствах, мастер Дувр, – сказал Хэрриот. – Какого вы рода и каковы ваши интересы?
– Как сэр Уолтер знает из моих писем, – ответил Дувр, – я некоторое время учился в Париже. После смерти родителей я вернулся в Англию – получить скромное наследство. Что до интересов, мне нравится думать, что они у меня широкие… меня увлекают измерения.
– Не шире, чем помещается в руке, не дальше, чем ночью в постели, – сказал кто-то, и все снова рассмеялись.
Дувр поглядел на них удивленно, затем присоединился к смеху.
– Я думал, вы… возможно, чуть серьезнее такого, – сказал он.
– Мы серьезны, – ответил Хэрриот, – но не чужды подобным шуткам. Это отличает нас от греков. Скажите мне, мастер Дувр, когда вы были в Париже, случалось ли вам слышать о новом утверждении, будто, проложив линии по модели небесных сфер, можно отыскать физическое местоположение рая?
Дувр спросил неуверенно:
– Это проверка?
– Это вопрос, – сказал Хэрриот.
– Нет, я никогда о таком не слышал.
Доктор Джон Ди, пухлый седобородый старик, тихо сидевший в уголке, сказал:
– Едва ли эта затея увенчается успехом в своей нынешней форме.
Дувр сказал:
– Уж конечно, местоположение рая отыскать нелегко.
– Безусловно, – ответил доктор Ди. – Сторонники подобной астрометрии держатся доктрины хрустальных небес, что искажает их линии.
– Вы говорите так, будто это всего лишь вопрос поправок.
– Полагаю, что так, – сказал Ди.
– И значит, Бог позволит себя отыскать?
– Нахождение Бога, – сказал Кристофер Марло, раскуривая белую глиняную трубочку, – принимается по большей части без доказательств.
– Одно дело сомневаться в природе солнечного света или материи, – сказал Дувр, впрочем, довольно спокойно, – и совсем другое – сомневаться в природе Бога.
– Господь велик, – сказал Рэли. – Неужто Он не стерпит толики сомнения? Погляди внимательно, друг мой, на любое общество людей, которых ты считаешь праведными. Некоторые из них крали, некоторые убивали, почти все богохульствовали и желали чужого, и большинство прелюбодействовали с чужими женами – однако они искуплены кровью Христовой, и все же тот, кто лишь задается вопросом об истинной природе Бога, подлежит особому проклятью? Проклятье, сэр, это несправедливо! Я не стану поклоняться несправедливому Богу.