Профессионал. Мальчики из Бразилии. Несколько хороших парней

— Когда ты успел подружиться с «Молодыми Защитниками»?
«На прошлой неделе».
Медсестра сказала Дане: ей что-то принесли.
Вошел доктор Чаван, изучая историю болезни Либермана, приподнял его подбородок й внимательно рассмотрел больного, после чего сказал, что главное для него сейчас — это хорошо побриться.
Вернулась Дана, сгибаясь под тяжестью чемодана Либермана.
— Легок на помине, — сказала она, ставя его на пол.
Груз доставил Гринспан. Он явился за своей машиной, которую полиция было отказалась ему вернуть после встречи у Уиллоков. Он передал через Дану послание для Либермана: «Во-первых, все в порядке, а, во-вторых, рабби Горин будет звонить нам, как только сможет. У него самого проблемы. Читайте газеты».
У него болело все тело. Поспать бы.
Его перевели в прекрасную палату с полосатыми портьерами и телевизором у стены; рядом с кроватью на стуле разместился его портфель. Едва только получив возможность садиться, он открыл ящичек ночного столика. Список был там вместе со всеми остальными вещами. Надев очки, он стал просматривать имена. Номера от первого до семнадцатого были вычеркнуты. Как и Уиллок. Рядом с его именем стояла дата — 19 февраля.
Пришел парикмахер, который выбрил его.
Он уже мог говорить хриплым шепотом, но не хотел. Что ему было на руку: у него оставалось время подумать.
Дана писала ему записки. Он читал «Филадельфия Инкуайрер» и «Нью-Йорк тайме», смотрел новости по телевизору с дистанционным управлением. О Горине ничего не было. Киссинджер в Иерусалиме встретился с Рабином. Преступность, безработица.
— Тебя что-то беспокоит, папа?
— Ничего.
— Не разговаривай.
— Ты же спросила.
— Не говори! Пиши! Для этого тебе и дан блокнот!
«НИЧЕГО».
Порой она бывала жутко занудной.
Приносили цветы в сопровождении визитных карточек и открыток: от друзей, спонсоров, от лекционного бюро, от женской общины местной синагоги. Письмо от Клауса, который получил адрес больницы от Макса: «Как только сможете, напишите, пожалуйста. Нет необходимости уточнять, что и мы с Леной и Нюреибергер очень хотим узнать больше того, что написано в газетах».
На другой день, как ему разрешили наконец разговаривать, на встречу с ним явился некий детектив Барнхарт, высокий, рыжий, молодой человек, вежливый и спокойный. Либерману, к сожалению, не удалось пролить света; никогда раньше он не встречал Рамона Ашхейма-и-Негрина вплоть до того дня, как этот человек стал стрелять в него. Он даже имени его никогда раньше не слышал. Да, миссис Уиллок права: он действительно звонил день назад и предупредил Уиллока, что могут явиться нацисты убить его. Звонок явился результатом намека, который пришел к нему из не очень надежного источника в Южной Америке. Я приехал повидаться с Уиллоком, в надежде выяснить, что на самом деле стоит за всем этим; открыл ему двери Ашхейм, который потом стал стрелять в него. Ему удалось впустить собак в дом. И собаки набросились на Ашхейма, убив его.
— Парагвайское правительство утверждает, что его паспорт фальшивка. Они даже не знают, кто он такой.
— У них нет его отпечатков пальцев?
— Нет, сэр, не имеется. Но кем бы он ни был, похоже, что ждал он именно вас, а не Уиллока. Видите ли, тот погиб незадолго до того, как вы туда успели приехать. Вы, должно быть, явились примерно в половине третьего, так?
Подумав, Либерман кивнул.
— Да, — согласился он.
— А Уиллок был убит между полуднем и часом дня. Так что «Ашхейм» еще около двух часов ждал вашего появления. Этот полученный вами намек смахивает на ловушку, сэр. Уиллок не имел ничего общего с тем типом людей, которых вы выслеживали, в чем мы не сомневаемся. Так что в будущем вам надо быть осторожнее с такими намеками, если вы позволите мне так выразиться.
— Конечно же, позволяю. Отличный совет. Благодарю вас. «Быть осторожнее». Да.
Вечером в сводке новостей был упомянут и Горин. С 1973 года он находился под условным освобождением, ибо был приговорен к трем годам заключения, но отложенным — за тайную подготовку бомб, в чем признал себя виновным; а ныне федеральное правительство попыталось отменить условное освобождение на основании того, что он снова участвовал в заговоре, на этот раз с целью похищения русского дипломата. Судья назначил слушание его дела на 2б-е февраля. Решение не в пользу Горина могло означать, что ему придется на год вернуться в тюрьму. Да, у него в самом деле были проблемы.
 
Как и у Либермана. Оставаясь в одиночестве, он изучал список. Пять тонких листиков, напечатанных через один интервал. Девяносто четыре фамилии. Он сидел, глядя в стену, покачивая головой и вздыхая. Сложив лист в несколько раз, он спрятал его в паспорте.
Он написал письма Клаусу и Максу, в которых не сообщал ничего особенного. Он уже начал говорить по телефону, хотя по-прежнему хрипел и не мог говорить полным голосом.
Дана должна была возвращаться домой. Она договорилась об оплате счета из больницы. Марвину Фарбу и прочим придется взять на себя эти заботы, а когда он вернется в Австрию и получит страховку, то расплатится с ними.
— Не забудь копию счета, — предупредила она его. — И не пытайся скорее вставать на ноги. И чтобы ты не смел покидать больницу, пока врачи не разрешат.
— Не буду, не буду, не буду.
После ее отъезда он спохватился, что даже не поинтересовался, как у нее дела с Гарри, и очень расстроился. Тот еще отец.
На костылях он ковылял взад и вперед по коридору, что было нелегко, поскольку одна рука еще была в шинах. Он уже успел познакомиться с некоторыми другими пациентами.
Позвонил Горин.
— Яков? Как вы там?
— Все в порядке, спасибо. Через неделю выхожу. Как вы?
— Горю, но не сгораю. Вы знаете, что со мной собираются делать?
— Да, просто позор.
— Мы пытаемся добиться отсрочки, но похоже, не получится. Они просто из кожи лезут, чтобы прихватить меня. Так что мне приходится играть в конспирацию. Ну, люди. Слушайте, что происходит. Я звоню из будки, так что вокруг все спокойно.
На идише он ему сказал:
— Нам лучше говорить на идише. Убийств больше не будет. Все их люди отозваны.
— Вот как!
— А тот, что стрелял в меня, тот, до кого добрались собаки, он был… Ангелом. Вы понимаете, кого я имею в виду?
Молчание.
— Вы уверены?
— Более чем. Мы говорили с ним.
— О, Господи! Слава Богу! Слава Богу! Собаки слишком милостивы к нему. И вы молчите? Я бы созвал самую большую пресс-конференцию в истории!
— А что мне отвечать, когда услышу вопрос — а что он тут делал? Парагвайский паспорт раздобыть не проблема — но ему? И если я не смогу ответить, за дело возьмется ФБР. Стоит ли? Выяснят ли они? Я еще не знаю.
— Нет, нет, конечно, вы правы. Но… знать и не иметь возможности рассказать. Вы приедеите в Нью-Йорк?
— Да.
— Когда вы будете? Я свяжусь с вами.
Он дал ему номер Фарбов.
— Фил сказал, что у вас есть список.
Либерман сморщился.
— Откуда он узнал?
— Вы сказали ему.
— Я сказал? Когда?
— Там, в доме. Припоминаете?
— Да. Я сидел и смотрел на него. Это проблема, рабби.
— Вот вы мне о ней и расскажете. А пока держите его при себе. Скоро увидимся. Шалом.
— Шалом.
Он переговорил с несколькими репортерами и ребятами из колледжа. И все время отмерял шаги по коридору, опираясь на костыли.
Как-то днем к ему подошла высокая стройная шатенка в красной блузке с портфелем и спросила:
— Вы мистер Либерман?
— Да.
Она улыбнулась ему; на скулах веснушки, прекрасные белые зубы.
— Могу ли я переговорить с вами несколько минут? Я миссис Уиллок. Миссис Хенк Уиллок.
Он глянул на нее.
— Да, конечно.
Они вошли в его палату. Она села на один из стульев, положив портфельчик на колени, а он прислонил костыли к кровати и сел на другой стул.
— Примите мои соболезнования, — сказал он.
Она кивнула, не отрывая глаз от портфеля и поглаживая его пальцами с ярко-красными ногтями. Потом посмотрела на него.