Профессионал. Мальчики из Бразилии. Несколько хороших парней

— Но каким образом убийства старых безобидных людей…
— Кто этот учитель? Ручаюсь, что он далеко не так безобиден, как вам кажется! Кто он? Лундберг? Олафссон? Кто?
— Лундберг.
На мгновение капитан притих.
— Да, должен признаться, что выглядит он довольно безобидным, — сказал он, — но откуда мы знаем, что он представляет собой на самом деле? И откуда мы знаем, что известно вашему полковнику? И доктору! Да бросьте ломать себе голову, грудь вперед и выполняйте свой долг! Приказ есть приказ!
— Даже если он бессмыслен?
Прикрыв глаза, капитан набрал в грудь воздуха, после чего уставился на. Фарнбаха.
— Да, — твердо сказал он. — Даже если он бессмыслен. Смысл его понимает ваше начальство, иначе оно не отдавало бы его вам. Боже мой, перед нами снова забрезжила надежда, Фарнбах, и неужели она сойдет на нет из-за вашей слабости?
Слегка нахмурившись, Фарнбах повернулся к капитану.
Тот продолжал стоять лицом к нему.
— У вас не будет никаких сложностей. Я сам покажу вам Лундберга. Могу даже рассказать о его привычках. Мой сын два года учится у него, и я отлично знаю его.
Фарнбах поглубже нахлобучил головной убор. Усмехнувшись, он сказал:
— У Лофквиста… есть сын?
— Да, а почему бы и нет? — : глянув на него, капитан покраснел. — Ах, вот в чем дело, — сказал он и холодно добавил. — Моя сестра умерла в 57-м году. И потом я женился. У вас грязные мысли.
— Прошу прощения, — сказал Фарнбах. — Виноват.
Капитан засунул руки в карманы.
— Ну что ж, — сказал он. — Надеюсь, что смогу оказать вам содействие.
Фарнбах кивнул.
— Возрождение Рейха, — сказал он, — вот о чем я должен думать.
— Как и ваше начальство, и ваши подчиненные, — подхватил капитан. — Их судьба зависит от того, насколько удачно вы выполните свои обязанности; вы же не можете оставить их на произвол судьбы, не так ли? Я помогу вам с Лундбергом. В субботу я дежурю, но поменяюсь; нет проблем.
Фарнбах покачал головой.
— Это не Лундберг, — сказал он.
Сделав рывок вперед, руками в перчатках он нанес собеседнику удар в грудь. Капитан, изумленно вытаращив глаза из-под полей шляпы, перевалился через перила, тщетно пытаясь ухватиться руками за воздух. Перевернувшись через голову, он исчез в кипении пены далеко внизу.
Перегнувшись через перила, Фарнбах с сожалением проводил его взглядом.
— И не в субботу, — сказал он ему вслед.
Добравшись на рейсе Франкфурт-Эссен до аэропорта Мюлхейм в Эссене, Либерман, к своему удивлению, понял, что довольно хорошо чувствует себя. Не идеально, конечно, но у него нет тошнотных спазм, которые неизменно посещали его те два раза, что ему приходилось бывать в Руре. Отсюда все и пошло — орудия, танки, самолеты, подводные лодки. Оружие Гитлера ковалось именно здесь, и смог, висящий над Руром (Либерману довелось его вдохнуть в 59-м и еще раз в 66-м) был дымом не мирной промышленности, а зловещим признаком военных предприятий, несущих свою долю вины за войну; густая пелена его, сквозь которую едва пробивалось солнце, висела над головами. И, попадая в эти места, он чувствовал подавленность; ему не хватало воздуха, когда он вспоминал прошлое. Гнусь.
И на этот раз он готовился к тем же самым ощущениям, но нет, чувствовал он себя довольно прилично; смог был лишь смогом, ничем не отличающийся от манчестерского или пйттсбергского, и ничто не давило на него. Скорее наоборот — это он, спешащий в новом такси «Мерседес», старался подгонять время. И даже опережать его. Всего два месяца тому назад он выслушал сбивчивую историю, которую ему излагал Барри Кохлер из Сан-Пауло и чувствовал обжигающую ненависть Менгеле; и вот он уже весь в деле, направляясь в Глад-бек задавать вопросы об Эмиле Дюрнинге, шестидесяти пяти лет, «до недавнего прошлого служащего в Эссенской комиссии общественного транспорта». Был ли он убит? Был ли он каким-либо образом связан с остальными людьми в других странах? В чем причина того, что Менгеле и Объединение Друзей хотели его смерти? Если в самом деле должны погибнуть девяносто четыре человека, то с вероятностью один к трем можно предположить, что Дюрнинг был первым из них. Сегодня вечером он должен знать.
 
Но что, если… если Рейтер кого-то упустило из виду 16 октября? В таком случае возможность уменьшилась до одной к четырем или пяти. Или шести. Или к десяти.
Но не думай об этом, сохраняй бодрое расположение духа.
— Он зашел туда в проход, чтобы облегчиться, — с носовым северо-германским акцентом сказал инспектор Хаас. — Ему не повезло: он оказался в неподходящем месте в неподходящее время.
Инспектору было под пятьдесят лет и он производил впечатление исправного грубоватого служаки: красноватое лицо с рябинками оспинок, близко посаженные голубые глаза, короткий ежик седоватых волос. Мундир его был аккуратно выглажен, на столб был полный порядок, как и в кабинете. С Либерманом он был сдержан и вежлив.
— На него с третьего этажа свалилась целая стена. Прораб, что ведет разборку, сказал потом, что кто-то там основательно поработал рычагом, но, конечно же, он должен был выдвинуть такое предположение, верно? Проверить это, увы, не удастся, потому что первое, чем мы занялись, вытащив Дюрнинга из-под обломков, это пустили в ход рычаги, чтобы обвалить все, что еще может рухнуть. Мы пришли к выводу, что тут был самый настоящий несчастный случай. На этом мы и остановились; это же написали и в свидетельстве о смерти. Страховая компания уже договорилась со вдовой; если бы тут был хоть малейший намек на убийство, будьте уверены, они бы так не торопились.
— Но тем не менее, — сказал Либерман, — это могло быть убийством, если предположить такой вариант.
— Зависит от того, что вы под этим подразумеваете, — сказал Хаас. — В этом полуразрушенном здании могли обитать какие-то бродяги или хулиганы, да. Они увидели человека, который зашел за стенку облегчиться, и решили устроить себе гнусное развлечение. Да, это допустимо. В некоторой мере. Но убийство, имеющее под собой какие-то реальные мотивы, убийство, нацеленное специально на герра Дюрнинга? Нет, вот это уж недопустимо. Каким образом некто, кто, допустим, следил за ним, успел забраться на третий этаж и обрушить на него стену за то короткое время, что он находился под ней? В момент смерти он и мочился, а выпил он всего две кружки пива, а не двести.
Хаас усмехнулся.
— Его могли уже заранее выследить, — сказал Либерман. — Один человек ждал наготове, готовый к решительному усилию, а второй, который был вместе с Дюрнингом… мог завлечь его в заранее обговоренное место.
— Как? «Почему бы вам не остановиться и не отлить, друг мой? Как раз вот здесь, где намалеван крест» — так, что ли? И к тому же из бара он вышел один. Нет, герр Либерман, — завершая разговор, сказал Хаас, — я сам тщательнейшим образом все проверил; можете быть уверены, что там был несчастный случай. Убийца не прибегал бы к таким ухищрениям. Они предпочитают действовать более простыми способами: выстрел, удар ножа, удавка. Вы это знаете.
— Разве что им приходится совершать много убийств, — задумчиво сказал Либерман, — и они стараются, чтобы все они… не походили друг на друга…
Прищурившись, Хаас уставился на него близко посаженными глазами.
— Много убийств? — переспросил он.
— Что вы имеете в виду, сказав, что вы тщательнейшим образом все проверили? — спросил Либерман.
— На следующий же день тут оказалась сестра Дюр-нинга и она прямо орала на меня, требуя, чтобы я арестовал фрау Дюрнинг и некого человека по фамилии Шпрингер. Не он ли… из тех, кем вы интересуетесь? Вильгельм Шпрингер?
— Возможно, — сказал Либерман. — Кто он такой?
— Музыкант. Если верить словам сестры, любовник фрау Дюрнинг. Жена была гораздо моложе Дюрнинга. И симпатичная к тому же.
— Сколько лет Шпрингеру?
— Лет тридцать восемь, тридцать девять. В ночь, когда произошел несчастный случай, он играл с оркестром в эссенской опере. Я думаю, что это избавляет его от подозрений, не так ли?