Профессионал. Мальчики из Бразилии. Несколько хороших парней
— Вы мне льстите. Я не столь значительная личность, да и кроме того, у меня нет девяноста четырех жертвователей. Любого возраста.
Юноша, смахивавший на Барри:
— Когда начинается период в два с половиной года, сэр?
— Два дня назад начался его отсчет.
— Значит, он кончится весной 1977 года. Состоится ли тогда какое-то важное политическое событие, к которому приурочен этого срок? Может, эти убийства послужат демонстрацией силы, как предупреждение.
— Но почему для него нужны столь обыкновенные люди? Тем не менее, это интересное замечание. Известно ли кому-либо о каком-нибудь важном событии, политического или иного характера, намеченного на 1977 года? — он всмотрелся.
Молчание. Многие отрицательно покачали головами.
— Мой диплом! — громко сообщил кто-то. Смех и аплодисменты.
«Весна 77-го?» — записал он, улыбаясь, и пригласил высказаться очередного.
Опять поднялся молодой человек в синем свитере с тонким голосом.
— Может, эти люди и не занимают высокого положения, чего нельзя сказать об их сыновьях, которым должно быть около сорока лет. Необходимость участвовать в похоронах своих убитых отцов отвлечет этих людей от каких-то важных политических мероприятий.
Общий смех и шиканье в аудитории.
— Трудно допустить такое развитие событий, — сказал он, — но все же тут есть какое-то рациональное зерно, о котором стоит подумать. Имеют ли эти люди отношение к неким важным персонам или же как-то связаны с ними? — Он записал «Отношения? Друзья?»
Поднялся светловолосый молодой человек с умным взглядом. Улыбаясь, он сказал:
— Герр Либерман, это в самом деле чисто теоретическая проблема?
Больше поднимать его не стоит. В аудитории воцарилась напряженная тишина.
— Конечно, — сказал он.
— Тогда вы должны попросить своего друга снабдить вас дополнительной информацией. Даже самые лучшие мыслители Гейдельберга не смогут решить эту проблему, не имея в наличии хоть одного существенного факта, общего для этих девяноста четырех человек. С той информацией, что сейчас имеется в нашем распоряжении, мы можем только блуждать в потемках.
— Вы правы, — ответил Либерман, — дополнительная информация необходима. Но и абстрактные рассуждения помогают выдвинуть предположения. — Он огляделся. — Есть еще у кого-нибудь соображения?
Слева сзади взметнулась рука.
Встал хрупкий на вид человек в годах, с белоснежной шапкой волос — то ли преподаватель факультета, то ли дедушка одного из присутствующих студентов. Опираясь на спинку сидения перед собой, он сказал твердым голосом, в котором слышались нотки укоризны.
— Ни в одном из предположений не было упомянуто присутствие в данной проблеме доктора Менгеле. С какой целью он появился на сцене, если данные убийства должны носить чисто политический характер, с чем Объединение Друзей отлично справится и без него? Он играет роль, вне всякого сомнения, потому что это мероприятие носит медицинский подтекст, о чем я и хотел бы сказать в своем предположении. Например, оно может иметь своей целью проверку нового способа устранения людей, и эти люди специально отобраны, потому что они стары, не играют заметной роли в обществе и не представляют собой угрозы для нацизма. Исследовательский характер этой программы убийств объясняет так же и длительный срок. А весной 1977 года начнутся настоящие убийства.
Он сел.
Либерман на несколько секунд застыл на месте, глядя на него, а потом промолвил:
— Благодарю вас, сэр. — И, обращаясь к аудитории, сказал. — Я от всей душу надеюсь, что этот джентльмен — один из ваших профессоров.
— Так и есть, — с ехидством заверили его несколько голосов; прозвучало имя Гейрах.
«ПОЧЕМУ М.?» записал он — и снова поглядел в направлении, где сидел тот человек.
— Я не думаю, что испытательный характер программы ограничился бы только гражданскими служащими, — сказал он, — тем более, что ее удобнее было проводить не в этой части света, а в Южной Америке, но вы, конечно, правы, считая, что есть особые причины присутствия доктора Менгеле. Может, у кого-то есть дополнения по этому поводу?
Молодежь хранила безмолвие.
— Медицинский аспект девяноста четырех убийств? — он посмотрел на пышноволосую женщину: та отрицательно покачала головой.
Такое же движение сделал и молодой человек, похожий на Барри, и юноша в синем свитере.
Помедлив, он все же глянул на проницательного молодого человека, который, улыбнувшись ему, тоже покачал головой.
Он глянул на записи, лежавшие на карточке перед ним:
«Деньги?
Связь с предыдущими временами?
Место рождения?
Весна 77-го?
Отношения?
Друзья?
ПОЧЕМУ М.?»
Он поднял взгляд на аудиторию.
— Благодарю вас, — сказал он. — проблемы вы не решили, но выдвинули интересные предположения, которые могут привести к ее решению, так что я искренне благодарен вам. Теперь возвращаемся к вашим вопросам.
Взметнулся лес рук.
Девушка, сидевшая рядом с «Барри», встав, сказала:
— Герр Либерман, что вы можете сказать о Моше Горине и «Еврейских Защитниках»?
— Я никогда не встречался с рабби Гориным, так что ничего не могу сказать о нем лично, — автоматически ответил он. — Что же относительно «Молодых Еврейских Защитников»: если они ограничиваются лишь обороной — прекрасно. Но если, как нередко сообщают, они нападают, это уже куда хуже. Коричневые рубашки никогда не приводят к добру, кто бы их ни носил.
Сереброголовый Хорст Гессен, обливаясь потом под ярким солнцем, поднял к голубым глазам бинокль, наведя его окуляры на голого по пояс мужчину в белой панаме, который медленно вел перед собой по ярко-зеленой лужайке газонокосилку. На флагштоке трепетал американский флаг; дом у него за спиной представлял одноэтажное строение из красного дерева и стекла. На том месте, где только что был человек с газонокосилкой, возник черный клуб дыма, пронизанный оранжевыми сполохами, и издали донесся гул взрыва.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Менгеле разместил портрет фюрера и фотографии поменьше, изображавшие дорогие для него лица и памятные встречи, на стенке над диваном, что потребовало от него перемещения дипломов и прочих наград, а также семейных снимков на те свободные места, что он мог найти между двумя окнами, выходящими на южную сторону, и вокруг большого окна лаборатории, а также в простенке на восточной стене. Освободившаяся стена была отдана конструкции, доходящей до уровня пояса, которая включала в себя набор деревянных ящичков; серые обои над ними были сняты и на стену легли два слоя белой краски — один вдоль, а второй поперек. Когда краска высохла, он вызвал из Рио художника.
Шрифтовик провел на белой плоскости безукоризненно точные черные линии и заполнил образовавшиеся графы изящными буквами, но вырисовывая их, он выразил явное стремление не обращать внимания на незнакомые ему апострофы, предпочитая выписывать, их, как принято в Бразилии. И все четыре дня Менгеле приходилось, сидя за своим столом, то и дело останавливать его, предупреждать и инструктировать. Шрифтовик вызывал у него раздражение и уже на второй день он и не чаял, когда этот болван улетит.
Когда работа была завершена, Менгеле, сидящий за широким столом с аккуратными стопками бумаг и журналов, получил возможность откинуться на спинку стула и с удовольствием приглядеться к представшей перед его глазами аккуратной схеме. Девяносто четыре имени, каждое со своей страной, датой и присвоенным ему деревянным ящичком, выстроились аккуратными рядами. Все они были здесь от «1. Дюрнинг — Германия — 16/10/74» до «94. Ахен — Канада — 23/4/77». Рядом с каждым именем располагался квадратик, и теперь ему предстояло заполнить их! Это он будет делать самолично. Конечно, то ли черным, то ли красным цветом, он еще не решил каким.
Повернувшись в кресле, он улыбнулся фюреру. «Надеюсь, вы ничего не имеете против, чтобы висеть с этой стороны, мой фюрер? Конечно, нет; с чего бы?»