Дом номер двенадцать

Он протянул руку к стене, но замер, не завершив движения. От пальцев исходил едва уловимый запах химических реагентов – металлический привкус, который невозможно было смыть обычным мылом. Ногти были чуть желтоваты, а на подушечках указательного и большого пальцев виднелись крошечные тёмные пятна – следы недавних экспериментов.
Глаза Карла Густавовича за стёклами очков на мгновение затуманились. В них отразилась внутренняя борьба, терзавшая его последние месяцы. С одной стороны – научное любопытство, толкавшее его к экспериментам, с другой – растущее беспокойство о последствиях.
  
Из глубины дома донёсся звук открывающейся двери. Карл Густавович мгновенно опустил руку и отступил от стены. Лицо приняло обычное выражение сдержанной серьёзности. Он поправил очки и продолжил путь по коридору, словно просто проходил мимо. Потайная дверь осталась закрытой, храня свою тайну.
Проходя мимо зеркала в конце коридора, он мельком взглянул на своё отражение. Статский советник Карл Густавович Гильбих, уважаемый фармацевт, управляющий казённой аптекой военного ведомства, муж и отец. Внешне – образец порядка и надёжности. Никто не мог догадаться о тайнах, которые он скрывал в глубинах дома и собственного сознания.
За окном продолжала греметь демонстрация. Война входила в жизнь Москвы, и в дом номер двенадцать она тоже войдёт, хотя и не так, как все ожидают.
Сумерки опускались на Москву медленно. В кабинете Карла Густавовича, расположенном в дальнем углу второго этажа, вечерний полумрак казался особенно густым и значительным. Пламя керосиновой лампы на письменном столе отбрасывало неровный свет на лицо статского советника, высвечивая глубокие морщины на лбу и придавая чертам странное, почти потустороннее выражение.
Карл Густавович сидел неподвижно, глядя перед собой на лежащий на столе конверт. Белая плотная бумага с императорской печатью казалась неуместной среди научных журналов и фармацевтических справочников, аккуратными стопками разложенных по столу. Эти стопки он выравнивал каждое утро, прежде чем спуститься в аптеку, и каждый вечер, вернувшись наверх – ритуал, создающий иллюзию того, что мир упорядочен и подчиняется законам логики.
Стены кабинета были увешаны дипломами и свидетельствами о научных достижениях, но между ними в скромной деревянной раме висел портрет человека с длинной бородой и пронзительным взглядом – Парацельс, алхимик и врач, живший четыреста лет назад. Этот портрет, написанный по старинной гравюре, Карл Густавович заказал у художника, и каждый раз, когда его взгляд падал на изображение, он испытывал странное чувство родства с этим человеком, отвергнутым официальной наукой своего времени.
Шкаф у дальней стены кабинета всегда был заперт. Ключ от него Карл Густавович носил на цепочке вместе с карманными часами. За полированными дверцами из чёрного дуба скрывались книги, которые он никогда не показывал ни коллегам, ни семье: древние трактаты по алхимии, рукописи на латыни, арабские тексты о превращении металлов и философском камне, переведённые и переписанные его собственной рукой. Среди них были и личные записи – результаты тридцати лет тайных экспериментов, проводимых в лаборатории, о существовании которой не знал никто.
Карл Густавович взял конверт со стола, рука его слегка дрожала. Сквозь стёкла очков глаза казались увеличенными, в них читалась смесь эмоций: ожидание, страх и что-то ещё – что-то, напоминающее азарт игрока, поставившего на кон всё. Бледные тонкие пальцы, привыкшие отмерять миллиграммы порошков и капли настоек, осторожно коснулись сургучной печати.
Пятьдесят три удара сердца – он невольно считал их, прислушиваясь к пульсу, отдававшемуся в висках, – и печать была сломана. Лист бумаги с императорским гербом, извлечённый из конверта, зашуршал в руках. Аккуратный, изящный почерк великого князя Михаила Александровича, брата государя императора, выглядел почти по-женски нежным на фоне официальной бумаги.
«Дорогой Карл Густавович!
Пишу, чтобы известить Вас о моём предстоящем визите в Москву. События последних дней, как Вы понимаете, требуют присутствия членов императорской фамилии в древней столице, дабы поднять дух жителей в эти непростые времена.
Помня наши плодотворные беседы о свойствах материи и перспективах современной науки, я был бы рад возобновить их в ходе моего пребывания в городе. Вопросы, которые мы обсуждали при нашей последней встрече, не перестают занимать мой ум, и, признаюсь, некоторые Ваши идеи о трансмутации органических элементов показались мне заслуживающими дальнейшего изучения.
Позвольте известить Вас, что я планирую посетить Ваш дом на Чистопрудном бульваре в скором времени, если Вы не будете против.
С искренним уважением и надеждой на скорую встречу,
Михаил»
По мере чтения лицо Карла Густавовича менялось. Сначала оно просветлело – одобрение члена императорской фамилии, давнего знакомца и покровителя льстило самолюбию. Затем глаза потемнели, в них мелькнуло беспокойство – что, если визит князя привлечёт нежелательное внимание? А потом, когда взгляд дошёл до строк о «трансмутации органических элементов», на лбу проступила испарина, а жилка на виске запульсировала заметно сильнее.
«Он помнит, – пронеслось в голове. – Помнит всё, что я ему рассказывал в тот вечер». Карл Густавович провёл рукой по влажному лбу, вспоминая приём в доме князя Юсупова, куда его пригласили как поставщика редких лекарственных препаратов. Великий князь Михаил, младший брат государя, известный своими интеллектуальными интересами, вдруг проявил неожиданное внимание к скромному фармацевту, когда разговор зашёл о новейших научных теориях. Они проговорили весь вечер, уединившись в библиотеке, и, увлечённый вниманием высокого собеседника, Карл Густавович рассказал чуть больше, чем следовало бы.
Теперь, три месяца спустя, эти слова возвращались к нему. Великий князь запомнил. Великий князь заинтересовался. Великий князь хочет увидеть больше.
Карл Густавович прижал письмо к груди, словно пытаясь физически ощутить его значимость. Затем аккуратно сложил лист по изначальным линиям сгибов и убрал во внутренний карман сюртука. Прикосновение бумаги к коже сквозь тонкую ткань рубашки казалось горячим, почти обжигающим.
Мысли роились в голове. Что показать князю? Что рассказать? Насколько можно быть откровенным? Нет, не стоит думать об этом сейчас.
Взгляд Карла Густавовича невольно скользнул к дальнему углу кабинета, где за книжным шкафом скрывался главный вход в лабораторию. Механизм в коридоре, который он активировал часом ранее, лишь снимал блокировку – предосторожность на случай, если кто-то случайно обнаружит потайную дверь в кабинете. Без предварительной разблокировки она не открылась бы, сколько ни нажимай на скрытый выступ. Двойная защита, придуманная им самим тридцать лет назад.
Он должен проверить. Сейчас. Немедленно.
Поднявшись из-за стола, Гильбих подошёл к шкафу, отодвинул его с неожиданной для пожилого человека силой и нажал на едва заметный выступ в стене. Раздался тихий щелчок, и часть стены отошла внутрь, открывая проход вниз. Холодный воздух, пахнущий сырым камнем и чем-то ещё – металлическим, терпким, напоминающим запах крови, ударил в лицо.
Карл Густавович взял со стола керосиновую лампу и начал спускаться по узким ступеням, высеченным прямо в камне. Шаги были уверенными – он ходил здесь так часто, что мог бы найти дорогу и в полной темноте. Свет лампы отбрасывал причудливые тени на стены узкого прохода.
Лестница заканчивалась небольшой площадкой перед массивной железной дверью с замком сложной конструкции. Гильбих извлёк из жилетного кармана связку ключей, выбрал один – длинный, с затейливой бородкой – и вставил в замочную скважину. Замок открылся с тихим скрежетом, дверь подалась внутрь.
  
Помещение было гораздо просторнее, чем можно было предположить, глядя на дом снаружи. Оно уходило под всё здание, а возможно, и дальше, под бульвар. Своды из грубо обтёсанного камня поддерживали колонны, напоминавшие древние языческие храмы. Пол был выложен каменными плитами, потемневшими от времени. Между ними виднелись неглубокие бороздки – следы многолетних экспериментов, когда пролитые химические жидкости медленно разъедали поверхность.