Дом номер двенадцать

В дверь постучали – три коротких удара, такие тихие, что человеческое ухо едва уловило бы их. Но Августина не была человеком. Она обернулась.
– Войдите, – сказала она.
Дверь приоткрылась, и в комнату проскользнула Евгения. Щёки раскраснелись, глаза блестели.
– Я принесла тебе кое-что, – сказала она с заговорщицким видом, протягивая небольшой свёрток. – Думаю, тебе пойдёт.
  
Августина развернула бумагу. Внутри лежало платье – не строгое и закрытое, какие обычно носили женщины в доме Гильбихов, а лёгкое, светло-голубое, с вырезом, обнажающим шею и ключицы, и поясом, подчёркивающим талию.
– Это слишком открыто для приличной девушки, – с лёгким смешком пояснила Евгения, – но иногда полезно выглядеть не слишком прилично. Особенно, когда хочешь произвести впечатление.
– Впечатление, – повторила Августина, ощупывая мягкую ткань платья. – Это связано с тем, как мужчины смотрят на женщин?
Глаза Евгении расширились, а потом она рассмеялась – тихо, чтобы не услышали в коридоре.
– Именно так, – кивнула она.
Когда Евгения ушла, Августина некоторое время рассматривала платье, затем аккуратно положила его на кровать. Что-то подсказывало ей, что скоро оно понадобится.
Вечер погрузил дом Гильбихов в привычную рутину. В классной комнате Александра Александровна всё ещё проверяла тетради учеников, близнецы готовились ко сну, Мария Ивановна отдавала горничным последние распоряжения на завтра. В аптеке Карл Густавович заканчивал ежемесячный отчёт для военного ведомства. И только Трофим Семёнович, вопреки обыкновению, не спешил домой. Он задержался, якобы пересчитывая вечерние накладные, но на самом деле ожидая момента, когда все разойдутся и он сможет столкнуться с Августиной.
За последние дни она стала его наваждением. Странная племянница управляющего преследовала его даже во сне. Он просыпался в поту, с колотящимся сердцем и ощущением невыносимой пустоты внутри.
Настенные часы в аптеке пробили десять. Карл Густавович сложил бумаги, запер ящик стола и направился к выходу.
– Вы ещё здесь, Трофим Семёнович? – удивился он, заметив помощника у шкафа с лекарствами. – Уже поздно.
– Заканчиваю инвентаризацию йодных настоек, Карл Густавович, – ответил аптекарь, стараясь, чтобы голос звучал естественно. – Вы идите, я закрою.
Гильбих кивнул и вышел. Трофим остался один среди стеклянных шкафов. В полумраке аптеки, освещённой одной керосиновой лампой, колбы и склянки отбрасывали мерцающие тени на стены. Запахи лекарственных трав, спирта и йода смешивались в воздухе.
Он подождал ещё немного, прислушиваясь к шагам хозяина на лестнице, затем осторожно вышел из аптеки и начал подниматься наверх. Сердце колотилось, во рту пересохло, руки стали влажными. Он не знал точно, что собирается делать – может быть, просто поговорить, случайно встретив Августину в коридоре, или, если повезёт, проводить её до комнаты.
Передняя второго этажа была пуста. Трофим двинулся дальше, стараясь ступать бесшумно. Повернув в дальний конец коридора, ведущий в заднюю часть дома, где располагались комнаты прислуги и где жила Августина, он замер, опасаясь, что звук скрипнувших половиц привлечёт внимание. Но никто не появился, и он продолжил движение.
В этой части дома окна выходили во двор, а не на фасад здания, свет с улицы почти не проникал, и в коридоре было значительно темнее – здесь экономили на освещении. Только одинокая свеча в настенном подсвечнике отбрасывала слабый свет на стены. Трофим остановился, не зная, куда идти дальше – он никогда не был в этой части дома и не знал, какая из дверей ведёт в комнату Августины.
И тут она появилась – в конце коридора. На ней было не привычное строгое платье, а что-то лёгкое, светлое, обнажавшее шею и плечи. В полумраке её кожа казалась бледной, а глаза отражали пламя свечи.
– Трофим Семёнович, – произнесла она. – Вы ищете меня?
Он не мог произнести ни слова. В горле пересохло, а сердце билось так сильно, что, казалось, его стук должен был разбудить весь дом. Она двинулась к нему. С каждым её шагом воздух в коридоре становился гуще, тяжелее.
– Я… я просто… – пробормотал наконец Трофим, отступая к стене. – Мне нужно было…
Августина остановилась прямо перед ним. Так близко, что он ощущал тепло её тела, чувствовал лёгкий аромат, исходящий от её кожи – что-то неуловимо знакомое, но в то же время чуждое.
– Вы хотите меня, – сказала она просто, без кокетства. – Я чувствую это.
Её слова ударили. Трофим задохнулся, не в силах опровергнуть очевидное. Его желание было таким острым, что он сам ощущал его как физическую боль. И она каким-то образом знала это.
– Идёмте, – сказала Августина, беря его за руку.
Её прикосновение было прохладным. Она повела его за собой к одной из дверей. Трофим покорно шёл следом, понимая, что совершает непоправимое, но не в силах сопротивляться.
Комната Августины была маленькой и почти пустой – узкая кровать с железной спинкой, простой деревянный стол, стул, шкаф для одежды. Ни картин на стенах, ни безделушек на столе. Только зеркало в полный рост в углу комнаты выделялось на фоне аскетичной обстановки.
Августина закрыла дверь и повернулась к гостю. В неверном свете свечи её лицо казалось вырезанным из слоновой кости – безупречное, но лишённое индивидуальности. Только глаза жили – они смотрели на Трофима с голодным любопытством.
– Разденьтесь, – сказала она, и в её голосе не было ни просьбы, ни приказа.
Трофим повиновался. Пальцы были неловкими, непослушными, когда он расстёгивал пуговицы сюртука, жилета, рубашки. Наконец он стоял перед ней обнажённый, дрожащий, испытывая одновременно стыд и неконтролируемое возбуждение.
Августина рассматривала его с отстранённым интересом. Затем протянула руку и прикоснулась к его груди – лёгкое, почти невесомое касание, от которого по телу Трофима пробежала дрожь.
– Ваше сердце бьётся со скоростью сто тридцать ударов в минуту, – заметила она. – Это возбуждение.
– Да, – выдохнул Трофим.
Августина сделала шаг назад и, заведя руки за спину, медленно расстегнула крючки на спинке платья, позволив ему соскользнуть с плеч и упасть к ногам. Под ним открылся корсет из плотного белого шёлка с китовым усом. Пальцы неторопливо развязали атласные ленты, одну за другой, пока корсет не раскрылся, обнажая батистовую сорочку с кружевной отделкой. Августина сняла сорочку через голову. Остались лишь панталоны до колен с вышитыми розами по краю и шёлковые чулки, удерживаемые подвязками с перламутровыми застёжками. Она расстегнула подвязки, позволила панталонам соскользнуть на пол и медленно скатала чулки вниз, обнажая безупречную кожу.
Трофим смотрел, не в силах оторвать взгляд. Он сделал шаг вперёд, но Августина остановила его, положив руку на грудь.
– Нет, – сказала она. – Я буду вести.
Она толкнула его на кровать, и Трофим упал на спину, глядя на неё снизу вверх. Августина опустилась сверху, оседлав его бёдра. Движения были уверенными, отточенными, хотя в этом доме все считали её девственницей.
Когда она опустилась на него, принимая в себя, Трофим не смог сдержать стона. Ощущение было не просто физическим удовольствием, но чем-то большим, более глубоким.
Августина начала двигаться – медленно, методично. Ногти впились в его грудь, оставляя красные полумесяцы на коже. Глаза не отрывались от его лица, изучая каждую реакцию.
– Что вы чувствуете? – спросила она, не прекращая движений.
– Блаженство, – выдохнул Трофим, едва способный говорить. – Невероятное блаженство!..
Движения ускорились, стали резче. Она наклонилась над ним, короткие тёмные волосы обрамляли лицо. И когда волна оргазма накрыла Трофима, Августина прижалась губами к его губам в поцелуе… Но это не было актом страсти или нежности. Это было что-то иное – она пила из него через этот поцелуй, вытягивая что-то невидимое, но жизненно важное.
  
В момент наивысшего наслаждения Трофим почувствовал, как невидимые нити соединили их тела, и по ним потекла энергия, жизненная сила, от него – к ней. Он не мог сопротивляться этому потоку – да и не хотел.