История Кузькиной матери (СИ)
– Мне тоже так кажется, – мягко ответила я, глядя ему прямо в глаза и посылая мысленный сигнал: «Ну же, смелее!» – И я подумал… – он запнулся, глядя на меня с такой бездной надежды и страха, что сердце у меня сжалось. – Скажите, Алла, вы согласитесь стать…
В комнате повисла звенящая тишина. Даже Кузьма перестал жевать и замер с открытым ртом. Василий замер на полпути, его лицо залила краска. Я видела, как слова «моей женой» вертятся у него на языке, но какой-то невидимый барьер не дает им вырваться наружу. Секунда растянулась в вечность. Я чуть подалась вперед.
– …стать… Он судорожно сглотнул, испуганно скосил глаза на внимательно слушающего Кузьму, потом снова на меня и вдруг выпалил: – …стать менее строгой, если мы с Кузьмой сегодня вместо арифметики отправимся к реке? Там, говорят…
– Жор там, матушка, жор! – перебил его с горящими глазами Кузьма, – рыба прямо из воды выпрыгивает, и сама на крючок накалывается! Это сейчас самое время, понимаешь? Ну разреши, а! Христом Богом молю, и от себя и от Василия Данилыча! Ну никакого спаса с этой арифметикой. Ни спаса, ни рыбы, а дома закрома пустые! – тараторил Кузьма, а мы с его учителем не могли оторвать друг от друга глаз.
Я выдохнула, пряча разочарование и одновременно смешок в салфетку.
– Разумеется, – ответила я, глядя на него с ласковой насмешкой. – Река так река. Арифметика никуда не убежит.
– Спасибо! – слишком громко и радостно крикнул Кузьма, вскакивая из-за стола. – Ура! Рыбалка!
Василий достал платок и промокнул лоб, выглядя как школьник, который чудом избежал вызова к доске, но знает, что урок еще не окончен. Он виновато улыбнулся мне:
– Благодарю вас, Алла. Вы… вы необыкновенно добры.
А я подумала: «Ничего, мой милый. Я подожду. Теперь я могу ждать сколько угодно».
Очередные дни я улыбалась, слушая болтовню сына, но в голове крутились цифры из утреннего доклада старосты. Запасы были не просто скудными – они были нищенскими.
Зима, хоть и была уютной для нас в доме, подъела почти всё. Деревня пока держалась, голода не было, но я знала: это затишье обманчиво. До первой зелени, до первого урожая было еще далеко, а сусеки уже показывали дно. «Муки хватит на месяц, не больше, – стучало в висках. – Солонины – два бочонка». Единственное, что грело душу и не давало панике захлестнуть меня прямо за этим нарядным столом – это семенной фонд. Мы сберегли его. В этом году, слава Богу, не придется кланяться соседям или лезть в долги к ростовщикам, чтобы купить зерно для посева.
Пшеница и рожь были отборные, сухие, готовые лечь в весеннюю землю. Это была наша страховка, наше будущее спасение. Но до осени надо было еще дожить.
– Алла Кузьминишна? – голос Василия вырвал меня из задумчивости. – Вы так помрачнели. Я сказал что-то не то? Может, вам нездоровится?
Я вскинула голову, натягивая на лицо самую безмятежную улыбку, на которую была способна. Жаловаться я не умела, а просить о помощи – тем более.
– Ну что вы, Василий Данилович. Просто задумалась о хозяйстве. Весна – хлопотное время. Он посмотрел на меня с нескрываемым восхищением, явно не догадываясь, что «хлопотное время» означает мои мысли о том, как бы растянуть остатки крупы на всю дворню.
– У вас удивительная способность, – мягко сказал он. – Думать о делах даже тогда, когда весь мир просто радуется солнцу. Это… редкое качество.
Я лишь кивнула, принимая комплимент, хотя внутри все сжалось. Если бы он знал, какая проза жизни скрывается за моей задумчивостью, счел бы он это таким уж «редким качеством» или испугался бы груза проблем, который я тащу?
Прошло еще два дня, и моя тревога, загнанная вглубь души, окуклилась в страх, а потом начала перерастать в панику. Я то и дело ловила себя на том, что пересчитываю свечи или слишком строго отчитываю кухарку за толсто срезанную кожуру с картофеля.
Утреннюю тишину разорвал скрип тяжелых колес и лай дворовых псов. Я выглянула в окно: во двор въезжала добротная, крепкая подвода, запряженная парой сытых гнедых. Лошади фыркали, выпуская пар, а колеса, намотав на себя весеннюю грязь, оставляли глубокие колеи в еще мягкой земле. Сердце екнуло. Гостей мы не ждали, а для простых путников обоз был слишком богат.
– Тимофей! – крикнула я, набрасывая шаль и выбегая на крыльцо. Старый слуга уже был там, с подозрением оглядывая незнакомых мужиков, которые деловито откидывали рогожу с телеги. – Что это? Кто такие? – я сбежала по ступеням, чувствуя, как внутри поднимается паника. Мужики, дюжие, бородатые, молча начали сгружать к амбару тяжелые мешки. С одного из них, ударившись о землю, посыпалось белое облачко. Мука! Белая, пшеничная, самого тонкого помола. Рядом грохнули бочонок, от которого остро и вкусно пахнуло свежим подсолнечным маслом.
Тимофей, кряхтя, заглянул в один из свертков, лежащих поверх мешков.
– Матушка-барыня… – прошептал он, поднимая на меня глаза. – Тут мёд. В сотах. И орехи грецкие. И соль… Крупная, чистая!
– Стойте! – мой голос сорвался на крик. Я подскочила к старшему из мужиков, который уже тащил на плече мешок к нашему амбару. – Куда вы это тащите? Кто позволил? А ну, назад!
Мужик остановился, утирая пот шапкой, и недоуменно уставился на меня.
– Дык… Велено сюда, барыня.
– Кем велено? У меня нет денег за это платить! Вы ошиблись усадьбой! – я почти задыхалась от возмущения и страха. Не хватало еще, чтобы меня обвинили в присвоении чужого товара или, того хуже, выставили потом счет, который пустит нас по миру. – Забирайте все обратно! Немедленно! Тимофей, не пускай их!
Я уже готова была сама вцепиться в борта телеги, чтобы остановить эту непрошенную щедрость, как вдруг с крыльца раздался спокойный, уверенный голос:
– Алла Кузьминишна, полно вам ругаться. Люди дело делают.
Я резко обернулась. На ступенях стоял Василий. Он был в домашнем сюртуке, без шляпы, руки спокойно сложены на груди. из-за его спины выглядывала любопытная рыжая голова.
Он смотрел на эту суету с легкой полуулыбкой, совершенно не разделяя моего волнения.
– Василий Данилович? – я растерянно перевела взгляд с него на мешки с мукой. – Вы… вы знаете этих людей?
Он неспешно спустился вниз, подошел к повозке и похлопал одну из лошадей по шее. – Знаю. Я их послал в город.
– Вы? – я опешила. – Но зачем? Это же… здесь запасов на полгода! Это безумно дорого!
Василий повернулся ко мне, и его лицо стало серьезным, хотя в глазах плясали теплые искорки.
– Алла, я живу в вашем доме уже который месяц. Ем ваш хлеб, пользуюсь вашими угодьями для своей охоты. Моя лошадь стоит в вашей конюшне.
– Но вы гость! – возразила я, чувствуя, как краска приливает к щекам. – И учитель моего сына!
– Гость, который слишком загостился, – мягко, но твердо перебил он. – А учителем я вызвался быть сам, но вместо этого сам объедает хозяйку. Считайте это… арендной платой. Или компенсацией за использование ваших земель, по которым я топчусь сапогами. Он кивнул мужикам: – Чего встали? Носите. Тимофей, покажи, куда ссыпать.
Я стояла посреди двора, оглушенная. "Плата за пользование землями"… Какая нелепая, какая прозрачная и благородная ложь! Он видел. Он все видел и понял еще тогда, за обедом. И сделал это так, чтобы я не чувствовала себя должницей, чтобы это выглядело не как милостыня, а как справедливый расчет. А я тогда посчитала его совершенно непонятливым, слишком возвышенным для того, чтобы понять мои горести. Вот же дура!
Запахло свежим хлебом, хотя печь еще не топили. Это пахла надежда. И безопасность. Я посмотрела на Василия, который уже что-то объяснял приказчику, и почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Не от горя – от нежности.
Глава 57
Лето вступило в свои права властно и жарко. Зелень потемнела, налилась соком, а воздух над полями дрожал от зноя. Мне вернули пастбищные земли – теперь наши коровы лениво бродили по высокой траве, но в самой усадьбе пояса хоть и приспустили, но не развязали полностью. Я уже и сама знала и от Тимофея, как обманчив запас, как непогода или вредители могут стать причиной плохого, а то и гнилого урожая.