История Кузькиной матери (СИ)

– Смотри, мам! – шептал Кузьма, прижимаясь к моему плечу. – Это волк, он сейчас съест зайца!
– Не съест, – басил Василий из полумрака. – Этот волк добрый, он охраняет лес. В один из таких вечеров, когда Кузьма, утомленный играми, задремал, укрытый пледом прямо на ковре, мы с Василием остались сидеть рядом, глядя на угасающие угли. Он сидел на полу, обхватив колени, расслабленный, в простой рубашке с закатанными рукавами, и выглядел таким… своим. Таким домашним.
  
– Вы были бы удивительным отцом, Василий, – тихо сказала я, нарушив тишину. Он повернул голову, и в отблесках пламени я увидела его улыбку – нежную, немного грустную.
– Я просто вспоминаю себя в его возрасте, Алла. И стараюсь дать ему то, чего так не хватало мне самому. Смеха. И ощущения, что взрослый – это не надзиратель, а друг.
В этот момент мне захотелось опуститься на пол рядом и обнять его, зарыться лицом в его волосы. Но я просто протянула руку и погладила его по плечу. Он накрыл мою ладонь своей и прижался к ней щекой. Буря за окном могла бушевать сколько угодно – здесь нам было тепло.
Елизавета Глебовна ворвалась в нашу размеренную жизнь, подобно свежему морскому ветру: шумная, румяная, пахнущая морозной свежестью и столичными духами.
Её экипаж едва успел остановиться у крыльца, а она уже командовала выгрузкой коробок и требовала немедленно подать обед, заявив, что «умирает с голоду» после долгой дороги.
 За столом царило оживление. Василий, который теперь стал частым гостем и практически членом семьи, сидел по правую руку от меня. Мы старались вести себя сдержанно, но нет-нет, да и обменивались быстрыми теплыми взглядами, от которых у меня внутри всё пело.
 Елизавета Глебовна, расправившись с супом, отложила ложку и обвела нас сияющим взглядом.
– Ну, друзья мои, теперь держитесь, – торжественно произнесла она, делая театральную паузу. – Я привезла вести, от которых, Алла, ты, пожалуй, лишишься дара речи.
Я вопросительно подняла бровь, а Василий с интересом подался вперёд.
– Помнишь ту корзину твоего фирменного яблочного десерта, что я взяла с собой в Петербург? Тот самый рулет по твоему секретному рецепту?
– Конечно, помню, – кивнула я. – Надеюсь, он не помялся в дороге?
– Помялся?! – Елизавета Глебовна рассмеялась. – О, нет, дорогая. Его ждала судьба куда более завидная. Я рискнула угостить им графиню N, а та, будучи в восторге, шепнула словечко при дворе. И вот представьте себе картину: чаепитие в малом кругу. Фрейлины, Её Величество и… твой десерт. Она снова сделала паузу, наслаждаясь произведенным эффектом. – Алла, это был фурор! Настоящий триумф! Сначала они, эти чопорные столичные штучки, пробовали осторожно. А потом… Если бы этикет позволял, они бы облизывали ложки! Фрейлины щебетали, что ничего подобного не ели даже в Париже – такая нежность, такой аромат антоновки, такая текстура!
– Вы шутите, – прошептала я, чувствуя, как краснею.
– Никаких шуток! – Елизавета Глебовна ударила ладонью по столу. – Но главное не это. Сама Государыня… Она изволила откушать, задумалась на мгновение, улыбнулась и сказала, что этот вкус напоминает ей беззаботное детство. Она спросила, кто та чудесная мастерица, что сотворила это чудо.
Я сидела ни жива ни мертва. Василий под столом нашёл мою руку и крепко сжал её, выражая безмолвную поддержку. – И вот вердикт, – Елизавета Глебовна торжественно выпрямилась. – Её Величество выразила желание, чтобы этот десерт присутствовал на её столе регулярно. Алла, дорогая моя, это не просто похвала. Это неофициальный, но вполне твёрдый заказ. Они хотят, чтобы ты поставляла свои сладости к Царскому столу! Ты понимаешь, что это значит? Это слава на всю империю!
 В столовой повисла тишина. Я смотрела на подругу, не в силах поверить. Я Алла, бывшая милиционерша, а теперь обычная помещица, варившая это чёртово повидло только потому, что боялась остаться без пропитания на зиму, теперь буду доставлять лакомство в императорскую семью?
– Ну что же вы молчите? – весело спросила Елизавета. – Василий Данилович, хоть вы скажите ей, что в обморок падать рано, надо яблоки закупать!
Василий рассмеялся. Его глаза сияли гордостью.
– Я думаю, Алла Кузьминична справится, – сказал он, глядя на меня с нескрываемым восхищением. – Она полна сюрпризов. И я готов лично помогать с… дегустацией.
  
Глава 55 
 
Зима не ушла – она сбежала, словно разбитая армия, не выдержав натиска молодого, агрессивного солнца. Весна в том году выдалась стремительная, яростная. Казалось, природа решила наверстать упущенное за считанные дни.
Снега, еще вчера лежавшие плотными шапками на крышах и холмах, осели, потемнели и вдруг разом превратились в тысячи говорливых ручьев. Усадьба наполнилась звуками: звоном капели, шумом воды в водостоках, радостным гомоном птиц, ошалевших от тепла.
Воздух стал густым и влажным, он пах мокрой корой, талой землей и чем-то неуловимо сладким – предчувствием скорого цветения. Каждый вдох был как глоток холодного березового сока – пьянил и кружил голову. Солнце теперь не просто светило, оно грело с такой жадностью, что к полудню над полями уже дрожало марево.
Дороги, ненадолго превратившиеся в непролазную грязь, подсыхали на глазах, покрываясь первой робкой зеленью. К началу апреля, когда земля окончательно освободилась от ледяных оков, я почувствовала непреодолимую тягу к деятельности. Слова Елизаветы Глебовны о «царском десерте» не выходили у меня из головы. Теперь мои яблони были не просто украшением имения – они стали моим будущим, моим капиталом.
– Василий Данилович, – заявила я за завтраком, решительно отставляя чашку. – Сегодня вам придется укрощать Кузьму самостоятельно. Я хочу поехать в деревню, чтобы осмотреть сады. После завтрака Тимофей подаст коляску.
– Думаю, нам пойдет на пользу прогуляться с вами, Алла Кузьминична, – с улыбкой ответил наш учитель.
– Знаете, вы правы, ваша компания мне по душе, да и Кузьме будет полезно побегать – хоть чуточку потратить свою нескончаемую энергию, – согласилась я, стараясь скрыть радость от возможности провести время вместе.
Мы тряслись по проселочной дороге, и я с волнением вглядывалась в горизонт. Старые яблоневые сады окружали деревню широким кольцом. Когда мы подъехали, я попросила остановить лошадей и вышла на чуть влажную траву. Деревья стояли еще голые, черные, узловатые ветви тянулись к небу, как натруженные руки крестьян. Но в них уже бродила жизнь.
Я подошла к ближайшей яблоне, коснулась шершавого ствола ладонью, ощущая под корой мощное движение соков. Почки набухли, готовые вот-вот взорваться бело-розовой пеной цветов.
– Хороши, – услышала я голос Василия за спиной. Он подошел неслышно и теперь стоял рядом, оглядывая бесконечные ряды деревьев. – Крепкие, здоровые. Урожай будет знатный, Алла.
– Должен быть, – кивнула я, поворачиваясь к нему. Ветер трепал полы моего плаща и выбивал пряди из прически, но мне было все равно. – Теперь мне нельзя оплошать. Сама императрица ждет сладостей к столу.
Марфа искренне радовалась моему приезду, и когда нас усадили за стол, несла на него все, что было в их доме. Сад мы осмотрели с ней еще раз, и я убедилась, что женщина хорошо знает дело.
– Батюшка вашего супруга, барыня, привез эти яблоньки будучи еще совсем молодым, и строго-настрого велел беречь их, от заморозков возвратных беречь. Матушка моя рассказывала, что в первую весну костры жгли ночами между посадками, чтобы, значит, цвет не отмёрз! – женщина со знанием дела описывала известную мне процедуру.
  
Нет, я никогда не была садоводом, но видела, что так спасают виноградные посадки. А тут вот такое – далеко еще до времени, когда садоводство станет настолько продвинутым, а крестьяне метод этот уже знают.
Когда я рассказала Марфе, что сама Императрица заинтересовалась нашим повидлом, та опешила и начала креститься. Успокаивать ее пришлось несколько минут. Но глаза ее загорелись, и она явно прочувствовала значимость своего труда.