История Кузькиной матери (СИ)
– Анастасия. Сестра Аллы, – поспешно начала она, словно ожидая расспросов. – Моя матушка… Аграфена Леонидовна…
– Да-да-да! Да-да-да! – перебила Елизавета Глебовна. Нетерпеливо, но беззлобно.
Я заметила, как лицо Анастасии меняется. Она явно была озадачена таким бесцеремонным обрывом её речи. А в красивых глазах уже бегали маленькие таракашки, выстраивая в ряд целую цепочку "пользы этого разговора", в котором она, если правильно подойти к вопросу, могла получить немалый профит.
– Так вот, Настенька, – Елизавета Глебовна произнесла имя с еле заметной издевкой. – Вы, кажется, намеревались… остановиться у сестры, которая сопроводит вас на бал? Но вам показалось, что вы в этом доме лишняя, так?
Анастасия попыталась что-то сказать, но из горла вырвался лишь жалкий писк.
– Когда вам кажется, – голос Елизаветы Глебовны вдруг стал глубоким, каким-то волшебным, завораживающим даже не голосом, а чистым звуком, который, казалось, вибрировал в воздухе, – запомните, дорогая моя, если вам что-то кажется… вам не кажется. Тем более, если ваш замысел совсем иной.
И тут Анастасия съёжилась, часто задышала, будто вот-вот расплачется. Я видела смятение сестрицы. Если бы она могла, просочилась бы куда-нибудь в щель на полу.
Я едва сдержала улыбку, а в душе разливалось ехидное удовольствие. «Похоже, наш рулет не просто удался на славу, Алёна, а стал настоящим оружием.» – мысленно обратилась я к своей кухарке. Или же дело совсем не в нём?
Глава 42
Когда наши собеседницы, к их неимоверному счастью, были отпущены величавым взмахом руки Елизаветы Глебовны к другим гостям, она с удовлетворением огляделась, словно полководец после выигранной битвы, и, тихо рассмеявшись, прошептала мне:
– Ну вот, милая, теперь можно и повеселиться, – она мягко отпустила мою руку и растворилась в толпе гостей, оставив меня одну, но с совершенно иным ощущением себя.
Именно в этот момент я увидела Василия. Он шёл ко мне через весь зал, не обращая внимания на других дам, которые провожали его откровенно заинтересованными взглядами. В глазах мужчины плясали смешинки, и я понимала, что он видит если не мою победу, то ее начало. Но было и что-то еще – восхищение, чистое и неподдельное. Он приблизился и, слегка поклонившись, протянул мне руку.
– Алла Кузьминична, осмелюсь ли я надеяться, что вы подарите мне этот танец?
Музыканты как раз заиграли плавный обволакивающий вальс. Отказаться было бы не просто невежливо, а глупо. Это был бы проигрыш после такого блестящего триумфа. Я вложила свою ладонь в крепкую и уверенную руку моего кавалера.
– С удовольствием, Василий Данилович.
Рука легла на мою талию уверенно, но деликатно. И в это самое мгновение мой мир, такой понятный и выстроенный за последние недели, дал трещину. Я была готова ко всему: к холодным расчетам, к игре, к притворству. Но я не была готова к этому… теплу. К живому, настоящему теплу, которое проникло сквозь тонкую ткань платья, сквозь корсет и разлилось где-то глубоко внутри, там, где я уже и не надеялась что-то почувствовать. Мы сделали первый шаг, второй, закружились в круговерти шелестящих платьев и шагов танцующих пар. Сердце, которое я считала надёжно запертым на все замки, вдруг сделало кульбит и забилось быстрее в такт музыке, в такт его шагам.
Я подняла взгляд и увидела своё отражение в зрачках этого необыкновенного мужчины. Он не сводил глаз с моего лица, и сейчас в них не было ни капли той снисходительности или жалости, которую я видела раньше. Там было что-то новое: нежность, интерес и… восхищение. Музыка закружила нас в изысканном танцевальном узоре, и скоро весь остальной зал с его ярким светом, гулом голосов и шорохом шёлка и бархата перестал существовать. Он размылся, превратился в акварельный фон. Были только его глаза, вглядывающиеся в меня, как будто стремясь разглядеть какой-то ответ. Так на меня ещё никто и никогда не смотрел.
Была его рука, крепко, но бережно державшая мою. И была его ладонь на моей талии, от прикосновения которой по коже бежали мурашки. Я вдруг поняла, что мне не всё равно. Совсем не всё равно, что его рука лежит там. Не всё равно, как он улыбается, склонив голову и что-то тихо говоря о музыке. Я поняла, что эта близость, этот танец, этот мужчина… вызывают во мне отклик. Живой, трепетный, пугающий и волнующий одновременно.
В той далёкой жизни такие же эмоции я испытывала, когда с завистью смотрела в кино на вальс Наташи Ростовой с Андреем Болконским. И вот сейчас это произошло со мной – я стала трепетной, юной, чистой “Наташей”, ожидающей от жизни только счастья!
Музыка стихла, но мы еще несколько мгновений стояли, не разнимая рук, посреди замершего зала. Потом нам пришлось отстраниться друг от друга, и это “расставание” стало целым испытанием.
– Спасибо, Алла Кузьминична, – голос моего партнёра прозвучал чуть хрипло. – Это было… незабываемо.
Я смогла только кивнуть, чувствуя, что щёки горят, а нужные слова застряли где-то в горле. Он отпустил мою руку, слегка поклонился и отошёл, оставив меня с гулко бьющимся сердцем и совершенно новым, непонятным чувством внутри. Чувством, которого я раньше попросту не знала.
***
Дом встретил меня гулкой тишиной, которая после шума бального зала казалась почти оглушительной. В ушах все еще звенела музыка, перед глазами мелькали лица, а на талии до сих пор горел фантомный след ладони Василия.
Сбросив туфли у порога и подобрав шлейф тяжелого платья, я прошла в свою комнату. Сев перед зеркалом, долго смотрела на своё отражение. На эту незнакомую женщину в роскошном наряде, с высокой причёской, лёгким румянцем на щеках и блеском в глазах, который не имела права себе позволить ещё пару недель назад. И горькая ироничная мысль заставила меня одновременно и хмуриться, и улыбаться.
Неужели стоило всего лишь приодеться, завести изобретательных врагов и отчаянно пожелать чего-то добиться, чтобы моментально обрести себя как женщину? Чтобы почувствовать то, о чем я давно забыла, а может, и не знала вовсе. Я пыталась вспомнить, было ли когда-то в прошлой, такой далекой уже жизни, что-то подобное.
Конечно, у меня был муж. Но то было другое – спокойное, ровное, привычное. А это… это было похоже на удар молнии. Вот человек… он находится в моём доме почти постоянно. Я вижу его за обедом, за работой, он помогает Кузьме, дает мне советы. Он стал частью обстановки, надежный и понятный. И вдруг в какой-то момент я понимаю, что он меня интересует. Не как друг, не как помощник. Касается меня – просто берёт за руку, кладет ладонь на талию в танце – и внутри просыпается что-то совершенно незнакомое. Острое, щекочущее, пугающее. Это было не просто тепло. Это был ток, пробежавший по венам, заставивший сердце замереть на мгновение, а потом пуститься вскачь. То, как уверенно он вёл меня в танце, позволило почувствовать его силу. Его запах – едва уловимая смесь дорогого одеколона, свежего воздуха и исключительно его – преследовал меня до сих пор.
Закрыв глаза, снова окунулась в пьянящий вихрь вальса. Я думала, что иду на этот бал, как на поле боя. Готовила свою броню, точила оружие из слов и улыбок. Я была воином, стратегом, матерью, защищающей свое гнездо. Но и представить не могла, что под этой бронёй всё ещё живёт истинная женщина, которая способна так по-детски растеряться от одного лишь прикосновения. И что теперь с этим делать? Этот непрошеный, но такой сладкий трепет внутри рушил все мои планы, вносил сумятицу в холодный расчёт. Он делал меня уязвимой. И в то же время… живой. Невероятно живой.
А потом я вспомнила про танец, именно как танец, а не как момент физического контакта. Я танцевала! Вальс! Тело просто шло за музыкой и партнёром! Это осознание шокировало меня – я никогда не танцевала вальс раньше. Значит, тело может само откликаться.