История Кузькиной матери (СИ)

– Анастасия, – мягче спросила я, – напомни, сколько тебе сейчас лет?
Она всхлипнула и ответила:
– Девятнадцать.
Девятнадцать… Совсем ещё ребёнок по сути. Все вопросы в их семье всегда решала мать, и девочка не виновата, что мать ее такая язва.
– Скажи мне… – спросила, и почему-то захотелось взять её за руку, но я сдержалась, – все вопросы в вашей семье решает мать?
  
Анастасия сначала замерла, не ожидая подобного вопроса, секунду подумала, часто-часто закивала головой и разревелась ещё сильнее, прикрыв лицо руками. Стало понятно, что она здесь не по своей воле и, возможно, совсем не из злого умысла.
  
Глава 32 
 
Слёзы Анастасии, такие искренние и горькие, на мгновение выбили у меня почву из-под ног. Картина, которую я нарисовала себе в голове: коварная интриганка, приехавшая выведать мои тайны, рассыпалась, как карточный домик. Передо мной сидела не змея, а скорее растерянный, напуганный ребёнок в теле девятнадцатилетней девицы, которую властная мать отправила из дома, боясь за неё.
Я какое-то время просидела в ступоре, механически водя ложкой по дну тарелки и делая вид, что доедаю остатки похлёбки, которая давно остыла. В голове гудело. Злость на сестру сменилась какой-то тупой ноющей жалостью. И к ней, и к матери, и ко всей нашей нелепой сломанной семье. Наконец я тяжело вздохнула и отложила ложку. Тишина в столовой стала почти осязаемой.
– Хорошо, – мой голос прозвучал глухо и устало. – Можешь остаться. На какое-то время. Но, – я подняла на сестру глаза, стараясь говорить твёрдо, – тебе нужно будет написать домой. Уточнить… все вопросы по матери. Анастасия всхлипнула и торопливо кивнула, глядя на меня с такой благодарностью и надеждой, будто я только что спасла её от гильотины. Я позвала Марию и, когда та бесшумно вошла, велела приготовить для гостьи комнату.
– И отнесите… это, – я неопределённо махнула рукой в сторону прихожей, где сиротливо стоял её огромный дорожный сундук, больше похожий на саркофаг.
Мария бросила на меня быстрый понимающий взгляд, ничего не сказав, присела в реверансе и удалилась следом за служанкой. Я же, оставив сестру приходить в себя, направилась в кухню: нужно было удостовериться, что Алёна не забыла про пироги к вечеру. Мысли путались, и мне отчаянно требовалось заняться чем-то простым и понятным.
Анастасия, получив разрешение остаться, ушла к себе, отдохнуть с дороги. И вот тогда на меня накатило по-настоящему. Я осталась одна в гулком тихом доме. Без Кузи и Василия Даниловича он казался пустым и неуютным. Их смех, споры, шаги – всё это уже стало неотъемлемой частью моей новой жизни, её звуковым фоном. А сейчас тишина давила на уши. Я не могла найти себе места. Прошлась по гостиной, поправила подушку на диване, коснулась корешков книг на полке.
Что-то не сходилось. Девяносто процентов моего старого милицейского нутра кричали, что история с матерью – это лишь предлог. Красивый, трагичный, но всё же предлог. Я была почти уверена, что сестра приехала ко мне с каким-то тайным умыслом. Но вот каким? Чтобы понять всё это хитросплетение, мне нужно было время. Время и холодная голова. Я подошла к окну и посмотрела на заснеженную дорогу, ведущую к лесу. Где-то там сейчас мёрз в дороге мой дорогой человечек, к которому я всё больше и больше привыкала и уже по-настоящему любила.
Я отгоняла мысли о Василии, путавшие, как мне казалось, мои настоящие, о ребенке. Ведь я могла просто привыкнуть к нему за эти недели, как любой человек привыкает к приятной компании.
Я решила, что паниковать рано. Пусть Анастасия поживёт у нас. В конце концов, что плохого она может сделать мне здесь, в моём доме? Я буду наблюдать. Очень внимательно. Игра началась, и теперь правила устанавливаю я.
А вспомнив о письме, валявшемся сейчас в моем секретере, заторопилась в комнату.
Письмо, которое я так и не открыла, лежало там же, куда я его и бросила. Плотная дорогая бумага, изящная печать с вензелем. Не прибегая к помощи ножа для бумаг, я просто подцепила край ногтем и резко разорвала упаковку. Плевать на этикет. Аккуратным, почти каллиграфическим почерком, присущим в том числе и психам, было выведено:
«Дорогая сестра, пишу тебе, чтобы предупредить, что жизнь вынудила меня обратиться к тебе за помощью. Матушка очень больна и, вероятно, больше никогда не встанет на ноги. Ноги болели у неё уже давно, но последние две недели они начали отказывать. И, боясь оставить меня одну, матушка решила отправить меня к тебе. Поскольку другой родни у нас нет, а молодой девушке не пристало жить в доме одной, под твоей опекой мне будет намного проще. А ещё я хотела тебя предупредить, что через месяц будет бал, на котором я уже представлена. И хотела бы просить: как я, так и матушка, чтобы ты сопроводила меня на этот бал».
Я дочитала до конца и медленно опустила листок. Ну вот. Вот и всё. Вот и разгадка этого ребуса. Дело было не в больных ногах матушки. И не в том, что девятнадцатилетней девице «не пристало жить одной». Скорее всего, родственники имелись, но немолодые или жили далеко от Николаевска. Дело было в бале. В этом проклятом бале. Им нужна была не столько опека, сколько респектабельная ширма. Настенька ратовала за удобство.
Вдова, пусть и с сомнительной репутацией из-за сплетен, но всё же живущая в доме уважаемого человека – это пропуск в приличное общество. Это возможность блеснуть на паркете, подцепить выгодную партию и устроить свою жизнь. Я скомкала письмо в кулаке, но после подумала и, расправив лист, положила туда, где оно провело ночь. Без бумажки ты, как говорится… никто. Пусть полежит. Кто знает, чего от этой семейки можно ожидать?
До вечера я читала книгу, снова начинала вязать и бросала, потом даже вышла на улицу. Снег валил и валил стеной. Я переживала за Кузю, но успокаивала себя тем, что он с Тимофеем. Да, там был и Василий, но мне казалось, что наш управляющий, собиравшийся забрать мальчика себе, если я умру, куда надежнее.
Гостья так и не появилась из комнаты, и я решила, что она спит. Мария удивилась, узнав, что я даже не зашла к сестре спросить, как она устроилась. Комнаты я осматривала недавно, и где бы её ни поселили, была уверена, что Маша справилась сама.
В момент, когда я снова начала одеваться, чтобы выйти во двор, до моего слуха донёсся шум на первом этаже. Привычные голоса, скрип двери, шаги. Сердце моё замерло, а потом забилось в бешеном ритме.
Кузя! Мой маленький охотник, мой дорогой кормилец вернулся домой! Позабыв обо всём на свете, я бросилась к лестнице. Никогда бы не подумала, что в мои шестьдесят с хвостиком смогу так быстро бегать, не боясь навернуться и полететь кувырком.
Ноги сами несли меня вниз, к двери, за которой ждало моё сокровище. Как же я соскучилась по этому мальчику: по его заразительному смеху, по его искренним объятиям! Кузя стоял в прихожей, отряхивая остатки снега с шапки. Его щёки раскраснелись от мороза, а глаза горели настоящим охотничьим азартом. Видимо, снег с плеч и головы ему уже отряхнули на улице, но лицо всё ещё было влажным от растаявших хлопьев. Увидев меня и не дожидаясь, пока я добегу, маленький охотник воскликнул, перебивая сам себя от нетерпения:
– Матушка! У меня для тебя столько настоящих зайцев! – голосил он, пытаясь рассказать всё сразу. А я просто прижимала ребёнка к себе, вдыхая морозный запах волос, снега, и благодарила Бога за то, что мне подарил такое счастье. Маленькие ручки крепко обняли меня за шею, и на мгновение все тревоги отступили.
  
Следом за Кузей в дверях показался Василий Данилович. Он кивнул мне. Взгляд мужчины был привычно спокойным, но в уголках глаз я заметила лёгкие морщинки от холода и ветра.
– Алла Кузьминична, мне уже пора, – произнёс он, слегка поклонившись. – Время позднее, да и снегопад усиливается. Моя матушка, скорее всего, тоже переживает, – он взглядом указал на Кузю, и я поняла, что он имел в виду: для своей матери он всегда вот такой же мальчик.