Не тот Хагрид (СИ)

Отец и все окружающие во время наших путешествий в магловский и магический миры говорили исключительно по-английски, и постепенно этот язык стал не просто средством общения, а основой моего внутреннего диалога. Русский язык не исчез совсем — он оставался где-то на периферии сознания, всплывал иногда обрывками фраз из прошлой жизни или когда я затруднялся подобрать нужное слово или построить фразу, но он уже не доминировал. Английский занял его место так же естественно, как новое тело заняло место старого.
  
Еще более тревожным открытием стало то, что я начал автоматически называть обычных людей маглами. Не "обычные люди", не "немаги", а именно маглы — слово, которое несло в себе легкий оттенок отстраненности и пренебрежения, разделения на "мы" и "они". Сначала я замечал это и одергивал себя мысленно, напоминая, что в прошлой жизни я сам был одним из этих "обычных людей". Но постепенно такие мысленные одергивания случались все реже, потому что разделение укоренялось глубже с каждым днем.
Сложно было не поддаться такому разделению миров на "наш" и "их", когда самый главный и значимый человек в моей жизни — отец — постоянно на это указывал. Пусть он это делал и не со злым умыслом, а просто в силу устоявшихся представлений и привычек магического сообщества. Когда мы шли по обычной улице, он говорил вполголоса: "Маглы не должны видеть магию", "Осторожнее, здесь много маглов", "В магловском мире другие правила". Это не было презрением или высокомерием — скорее осторожностью, элементом обучения, привычкой соблюдать Статут секретности. Но эффект был тем же: постоянное напоминание о границе между двумя мирами, о том, что мы — особенные, отличающиеся, другие.
Окружающие условия нашего проживания лишь подтверждали это разделение. Мы жили в лесу, вдали от магловских деревень и городов, в доме, где висели магические картины и колдофото, где на полках стояли зелья, где каждый предмет нес в себе отпечаток волшебства. Когда мы выбирались в магловский мир, это было словно посещение чужой территории, где нужно было вести себя осторожно, скрывать истинную природу, притворяться. А когда возвращались домой или отправлялись в Косую аллею, наступало облегчение — мы снова среди своих, среди тех, кто понимает, кто видит мир таким же, каким видим его мы.
Я осознавал это разделение, видел, как оно укрепляется в моем сознании, и не мог противостоять ему полностью. Потому что жить в двух мирах, постоянно балансируя между ними, означало принять правила обоих, а правила магического мира были просты: маги и маглы — разные. Не лучше или хуже, но разные. И эта разница должна оставаться скрытой, защищенной и неприкосновенной.
Может быть, в будущем я смогу изменить это отношение, стереть границы, построить мосты между двумя мирами. Но пока что, в свои детские годы, в теле полувеликана, живущего в лесу и только начинающего понимать законы магического общества, я просто принимал реальность такой, какая она была. И реальность эта говорила на английском и делила мир на магов и маглов.
Однажды вечером мы сидели у огня, и я продолжал постигать этот удивительный мир. Наша скромная домашняя библиотека, состоявшая из нескольких десятков фолиантов, была моим главным источником знаний после отца.
— Папа, а кто главный у волшебников? — спросил я, отрываясь от книги со сказками.
— Ну, главный у нас Министр магии, — ответил отец. — Он работает в Министерстве, это такое наше правительство.
— А он все решает один?
— Нет, конечно. Ему помогают заместители, начальники отделов. Есть еще и Визенгамот. Это наш верховный суд. Они и законы принимают, и судят самых опасных преступников.
— А кто сидит в этом… Визенгамоте?
— О, там самые уважаемые люди, — вздохнул отец. — Главы древних родов, лорды… Малфои, Блэки, Лестрейнджи… Они очень гордятся своей чистой кровью и входят в так называемый список "Священных двадцати восьми". А есть и другие древние роды, как Поттеры, которые на эту чушь не обращают внимания. Или делают вид, что не обращают.
Слово «Поттеры» прозвучало как тихий колокол, но в моей голове оно вызвало оглушительный набат. Поттеры. Джеймс и Лили. И их сын, Гарри. Мальчик, Который Выжил. Мальчик, который выжил потому, что его родители — погибли.
Размышлял я долго.
Поттеры. Их смерть была лишь началом, лишь частью будущих страданий и потерь. Лонгботтомы, доведенные до безумия. Сириус Блэк, запертый в Азкабане на двенадцать лет за преступление, которого не совершал. Римус Люпин, обреченный на жизнь изгоя. Бесчисленное количество безымянных жертв Второй Мировой и двух британских магических войн имени Воландеморта.
И все это казалось таким далеким. Для меня, снова оказавшегося в детстве, моя нынешняя жизнь была похожа на личную, идеальную сказку. Вокруг простирался удивительный, полный чудес волшебный мир, а рядом был человек, который отдавал всего себя заботе обо мне. И зачем рушить все это?
Мир за пределами этого лесного рая другой— уродливый, тревожный, предвоенный. И это знание рождало главный вопрос: нужно ли мне пытаться что-то в нем изменить? Имею ли я право нарушить уют своей сказки ради спасения мира, который мне пока чужд?
И вот она, передо мной во весь рост встала главная дилемма попаданца. Знание — это не только сила, но и ответственность. Должен ли я вмешиваться? Могу ли я, имею ли право менять будущее, пусть даже такое мрачное? Что, если мои действия сделают только хуже? Эффект бабочки, парадокс убитого дедушки — все эти теоретические страшилки из фантастических романов теперь стали моей личной, вполне реальной проблемой.
Мысли метались в голове. Можно ли предотвратить Вторую мировую? Написать анонимное письмо Сталину? Рузвельту? Черчиллю? В Министерство магии? Дамблдору или самому Гриндевальду? Бред. Кто поверит малолетнему ребенку, пусть даже и полувеликану? Тем более полувеликану. И как вообще это сделать из лесной глуши? С грядущей мировой войной с моей нынешней позиции сделать что-либо было практически невозможно. Пока что.
Но британские магические войны… это другое. Их источник был локализован. Возможно, все дело в одном-единственном мальчике. Возможно, достаточно не дать ему озлобиться. Не дать развиться его паническому страху смерти, который в итоге и толкнул его на путь создания крестражей. Если спасти его душу, можно спасти и всех остальных.
Это казалось более реальной, более достижимой целью. А там, глядишь, если удастся изменить судьбу магической Британии, появятся ресурсы и возможности повлиять и на что-то большее. В конце концов, Гитлер придет к власти только в тридцать третьем и история магических тварей тоже еще впереди. Время еще есть. Может и на эту историю тоже удастся повлиять.
  
Глава 5. Вопросы и предсказания
 
Сумерки сгущались быстро, как это бывает в осенью. Мы с отцом неспешно брели домой по знакомой лесной тропе, хотя оба хорошо понимали, что могли бы одним щелчком трансгрессировать и прямиком к порогу хижины. Однако, словно договорившись без слов, мы выбрали пешую прогулку — нужно было растрясти плотный ужин, дать мыслям устояться и вдохнуть темно-пряный запах сырых листьев и хвои. День выдался удачным — мы распродали все товары, хорошо пообедали в местной таверне, где отец выпил кружку темного эля и пару рюмок ягодной наливки. А наш десерт в виде грушевого пирога скрасил местный парнишка, виртуозно игравший на скрипке. Отец, растроганный его талантом, щедро угостил музыканта обедом и выпил еще пару рюмок, после чего был в совершенно прекрасном настроении, напевал что-то под нос и рассказывал забавные истории о покупателях.
  
Я шел рядом, нагруженный покупками в заколдованной сумке, и наблюдал, как отец беззаботно помахивает палочкой с Люмусом на ней, одновременно сбивая заклинаниями желуди с дубовых веток. Именно сейчас, когда он был в таком благодушном расположении духа, настало время для разговора, который я откладывал уже несколько месяцев.