Речной Князь (СИ)
— Так… Щука добрая. Лещ — жирный, запечь самое то. А вот этот…
Она подняла крупного шипастого окуня за хвост.
— Окунь. Знатный, но мороки с ним… Чешуя как кольчуга, чистить замучаешься, да и костей мелких тьма. Запекать его смысла нет.
Она посмотрела на меня хитро:
— Слушай, Ярик. Давай его в общий котел пустим? На уху для ватаги? Он навар дает сладкий, крепкий. Мужики наедятся, довольные будут, глядишь, и бурчать перестанут, что ты отдельно питаешься. Идет?
Я подумал секунду. Дарья дело говорит. Бросить кость стае, чтобы не скалили зубы в спину, при этом чужими руками избавив себя от возни с костлявой рыбой.
— Дельно, — кивнул я. — Окуня — в общий. Щуку и леща — нам. Овощи тоже пусти в дело, чтоб нам троим хватило.
— Договорились, — улыбнулась Дарья. — Зоя, чисти овощи! А ты, мастер, садись. Каши поешь, пока горячая, да взвару выпей.
Девушка уже ставила передо мной миску с кашей.
Я сел за стол. Хорошо. Меня кормят, обо мне заботятся. Я быстро поел, чувствуя, как силы возвращаются.
— Спасибо, Дарья. Я спать. Разбудишь к обеду?
— Спи, мастер. Всё сделаем.
Я вышел из поварни на воздух. Теперь — в барак. Нужно кинуть кости на жесткие нары и дать гудящей от натуги голове отдохнуть. А как стемнеет — снова на доски причала. Эту речную дурь еще нужно приручить до конца, набить руку так, чтобы чуйка била без промаха.
* * *Я проснулся ближе к полудню. Головная боль почти отпустила, оставив лишь мутную тяжесть в затылке — сносная плата за утреннюю обкатку чутья.
Я поднялся с нар, с хрустом потянулся, разгоняя застывшую кровь. В бараке было пусто — ватага разбрелась по своим делам. Только у остывшей печи дремал Гнус, глухо похрапывая во сне.
Я вышел наружу. Солнце стояло высоко, высушивая утреннюю сырость. Зашагал к поварне. На столе уже всё было готово. В центре исходила паром деревянная миска с печеной рыбой, рядом стоял чугунок с кашей.
— Садись, мастер, — кивнула Дарья. — Ешь спокойно, покуда чужих нет.
Я опустился на лавку. Зоя тут же пододвинула передо мной кружку с горячим взваром. В этот раз она не метнулась за печь, как обычно, а застыла у края стола, нервно теребя край передника.
— Правду болтают, что ты с Волком чуть не сцепился из-за того, что на палубе углем малевал? — вдруг тихо спросила она.
Дарья тут же цыкнула на нее:
— Зойка, не лезь к мастеру, дай человеку брюхо набить!
— Пустое, — я улыбнулся девчонке. — Было дело. Только я по уму чертил. Надо было прикинуть, как ушкуй сладить, чтоб на порогах не рассыпался.
Зоя посмотрела на меня широко открытыми глазами:
— Волк страшный. Его тут все сторонятся. А ты…
Она осеклась, поймав мой спокойный взгляд, и смущенно опустила глаза.
— Ешь давай, смутьян, — буркнула Дарья, но в голосе проскользнула гордость. Она присела на лавку напротив, подперев щеку кулаком. — Налегай. А то тощий как жердь. Одни жилы.
Я молча навалился на еду. Никаких изысков, но мясо и плотная каша с салом падали в желудок горячим комком, давая ту самую грубую силу, которой мне так не хватало. Какое-то время стояла тишина. Слышен был только мерный стук деревянной ложки.
— Ярик, — голос Дарьи стал тихим и предупреждающим. — Ты бы поберегся.
Я перестал жевать и поднял на нее глаза.
— О чем ты?
Дарья скользнула настороженным взглядом к двери и подалась вперед:
— О Волке. Его псы с утра заходили воды зачерпнуть. Злые как черти. Плетут… гнилое.
— Чего брешут? — я отложил ложку.
— Что ты нос больно высоко задрал, — Дарья хмуро свела брови. — Что «черной кости» не по чину с Атаманом как с равным лясы точить. И что фартовый ты стал не в меру. Волк не прощает, когда ему поперек горла встают. Он злопамятный.
— Знаю, — ровно ответил я. — Он мне уже грозил.
— Слово — одно дело, — покачала головой Дарья. — Волк не всегда в лоб идет. Может и со спины ударить… Или псов натравить. Ты нынче на виду, мастер. Завистников прибавилось. Не шатайся в потемках один и спи вполглаза.
Зоя испуганно притихла, переводя взгляд с матери на меня.
— Не дрожи, — я внимательно посмотрел на них обеих. — Я знаю свой расклад. Волк матерый, да только он думает, что я — дичь. А я не дичь.
— Твои бы слова да богам в уши, — тяжело вздохнула Дарья. — Но ты всё одно гляди в оба. Ушкуй скоро на струю пустят, суматоха поднимется. В мутной воде всякое всплывает.
Я доскреб миску и утер губы тыльной стороной ладони.
— За упреждение спасибо, Дарья. И за харчи. Добрая еда.
— На здоровье, — она невесело усмехнулась. — Заглядывай к вечеру. Поужинаем.
Я вышел наружу, хмуро оглядывая берег. Расклад вырисовывался паршивый. Раз уж шепчутся, что Волк точит ножи, значит, развязка дышит в затылок.
Но додумать эту мысль я не успел.
Над Гнездом вдруг раскатился гудящий звон колокола. За ним второй, третий. Следом над крышами рванул зычный голос Бурилома:
— Ватага! К причалу, псы! На берег!
Я замер, напрягшись всем телом. Мимо меня, на ходу подтягивая порты, протопали двое ватажников.
— Чего там? — окликнул я одного из них, перехватывая за плечо.
— Атаман ушкуй на струю пускает! — выдохнул тот, вырываясь. — На воду идем! Обкатывать!
Я замер в предвкушении. Сейчас вся стая потащит эту здоровую лохань на самую стремнину, чтобы проверить — выдержат ли заплатка речной напор или засопливит на первой же дурной волне. Заодно и весла проверят.
Я круто развернулся, подхватил прислоненный к стене поварни ясеневый дрын и быстрым шагом двинул к реке. Если мое творение сейчас даст течь, Волку даже ножи точить не придется — Бурилом порвет меня голыми руками.
Глава 11
Раз-два — навались! Раз-два — тяни! В черной воде не видать ни зги.
(Песня ушкуйников «Ярость Весла»)
Я вылетел на причал, когда гул толпы уже перекрывал шум ветра. Ушкуй качался у досок, готовый сорваться с цепи. На настиле яблоку негде было упасть — вся ватага сбежалась смотреть, как лохань пойдет на большую воду.
Бурилом возвышался на носу корабля, как медведь на утесе. Заметив меня, он оскалился:
— А, мастер! Прыгай на борт! Коли твои кривули сейчас на стрежне хрустнут, сам пойдешь на дно!
Я молча перемахнул через борт. На словах что-то доказывать бессмысленно. Река сама всё скажет.
На банках уже рассаживались гребцы, подгоняя вёсла. Я мазнул взглядом по лицам — Щукарь, несмотря на седину, опустился на скамью и вцепился мозолистыми руками в весло наравне с молодыми. Старик не собирался отсиживаться на берегу, когда его корабль идет на суд.
На корме же, широко расставив ноги и навалившись всем весом на рулевую потесь, замер Крыв. Взгляд у него был злой, сосредоточенный — рулевому на порогах зевать нельзя.
— Навалились, псы! — рявкнул Бурилом. — Отваливай!
Гребцы разом выдохнули и рванули весла на себя. Лопасти с плеском ударили по воде и тут же по палубе прокатился удивленный шум. Ушкуй прыгнул вперед, срываясь с места так, что стоявшие на носу едва не повалились на доски.
Новые весла, вытесанные с правильным углом и балансом лопасти, не проскальзывали. Они цепляли воду намертво, отдавая всю дурь мужицких спин в скорость.
— Мать честная… — выдохнул Щукарь, выдирая весло для второго гребка. — Как пушинка идет!
— Рвет, стервец! — радостно оскалился кто-то из «белой кости» на соседней банке. — Даже плечо не тянет!
Еще три мощных гребка — и ушкуй полетел по гладкой воде заводи с такой прытью, будто скинул половину своего веса. Ватага на причале одобрительно взвыла.
Но это была только половина дела. Спокойная вода ошибок не прощает, но и не наказывает за них смертью.
— На стрежень правь! — взревел Бурилом, указывая рукой на темную, бугристую полосу быстрины впереди. — Давай на струю!
Крыв налег на потесь. Нос ушкуя вильнул, и мы выскочили на жесткое течение.