Речной Князь (СИ)

— Твое справное, Дубина, — хмыкнул Бурилом. — А у этого… легкое. И кривое, как сабля степняка.
Он поднял на меня немигающий взгляд:
— Ты хоть соображаешь, во что ввязался, Малёк? Дубина весла режет дольше, чем ты на свете коптишь. Если жиденько обосрешься — я тебя сам на смех подниму.
Я выдержал его взгляд, не моргнув:
— Уверен, атаман. Мое весло ходу больше даст, а сил отнимет меньше. Хочу на воде доказать.
  
Бурилом медленно распрямился, и в его бороде скользнула усмешка:
— Добро. Люблю борзых. Щукарь! Гони ватагу на берег. Пусть все бросают дела. Спустите на воду две одинаковые лодки и найди мне двух парней покрепче — чтоб в плечах и в весе ровня были.
Щукарь только хмыкнул и потрусил сквозь лагерь, зычно созывая народ. Весть о том, что приблуда забился со старым Дубиной, разлетелась по Гнезду со скоростью лесного пожара. Такого цирка здесь давно не видели.
Вскоре берег наполнился зеваками. Собралось человек сорок — мужики, женщины, щенки-подростки. Все галдели, тыкали пальцами, кто-то уже заключал пари.
Чуть поодаль, в компании своих цепных псов, стоял Волк. Он скалился, предвкушая веселье.
У самой воды уже покачивались два легких рыбацких челнока — узкие, верткие скорлупки, рассчитанные на одного гребца в центре.
Бурилом шагнул к самой кромке воды и вскинул руку. Гвалт на берегу разом стих, словно отрезало.
— Два гребца! — рявкнул Атаман так, что над рекой пошло эхо. — Чтоб в плечах ровня и дури одинаково! Кто пойдет?
Из толпы вывалились двое парней из «черной кости». Оба здоровенные, кряжистые, привыкшие рвать жилы на веслах от зари до зари.
— Сгодятся, — прищурился Щукарь, оценивающе оглядывая их стать. — В обоих дури немеряно, весят ровно. Уговор честный.
Атаман кивнул:
— Добро. Ты, Рыжий, — он ткнул пальцем в коренастого, — берешь дрын Дубины. А ты, Долговязый, берешь кривулю Малька. На воду!
Парни разобрали весла. Покрутили в мозолистых руках, приноравливаясь к хвату, прыгнули в челноки и в пару гребков отошли от берега. Душегубки встали борт о борт, нос к носу.
Бурилом махнул рукой на качающуюся вдалеке старую рыбацкую вешку — связку хвороста на деревянном поплавке шагах в ста от берега:
— Вешку видите? Рвете до нее, огибаете и назад. Чей челнок первым носом в песок ткнется — тот мастер и победил. Усекли?
Гребцы мрачно кивнули, перехватывая весла поудобнее.
Толпа на берегу замерла. Ни шепотка, только река плещет. Я стоял плечом к плечу с хмурым Дубиной. Сердце колотилось о ребра, как кузнечный молот. В эти секунды решалось всё.
Атаман вскинул руку высоко над головой:
— На весла!
Короткая, звенящая пауза. Только крик одинокой чайки над водой.
— Пошли!
Рука рухнула вниз. Гребцы разом рванули воду.
Челноки дернулись, взметая брызги, и сорвались с места. Первые несколько саженей они шли нос к носу.
Рыжий с дедовским веслом Дубины навалился всей дурью. Он вгонял прямую лопасть глубоко в реку, выталкивая скорлупку мощными рывками.
Долговязый с моим веслом шел иначе. Ему не приходилось рвать жилы на каждый замах — гнутая лопасть сама цепляла струю. Гребки шли чаще и плавнее.
Десять маховых саженей они шли вровень. Берег затаил дыхание.
Двадцать саженей. Тридцать.
И тут грубая сила взяла свое. Рыжий крякнул, навалился на прямое весло всем телом, вложив в гребок всю мощь — и его челнок рванул вперед, с ходу вырываясь на полкорпуса.
Толпа загомонила. Кто-то азартно гаркнул:
— Рыжий жмет! Дубина впереди!
Старый плотник стоял рядом со мной, и в его жесткую бороду впервые заползла довольная усмешка. Я краем глаза видел, как победно развернулись его плечи.
Я остался спокоен. Простой расчет: тяжелая дубина дает бешеный рывок на старте, пока в мышцах гуляет дурь, но река не прощает суеты, а гонка — это не один бросок. Посмотрим, на сколько его хватит.
Сорок саженей.
Рыжий с дедовским веслом вырвался на целый корпус, а то и больше. Он метал лопасть в воду с яростью медведя, его скорлупка так и скакала по волнам.
А Долговязый с моим веслом шел иначе. Ровно, тягуче, не сбивая дыхания. Отставал, но хватки не терял.
Шестьдесят маховых. Семьдесят.
И тут река начала брать свое. Рыжий потяжелел. Его замахи стали рваными, короткими, лопасть уже не так глубоко вспарывала струю. Даже с берега было видно, как надулись жилы на его шее — тяжелый ясеневый дрын жрал его силы.
А Долговязый с моей кривулей всё тянул в одном ритме. Он не рвал пупок. Просто вколачивал весло мерно и неумолимо. Несколько мгновений и он пядь за пядью, начал сжирать расстояние между челноками.
Гвалт на берегу разом просел, сменился неуверенным шумом.
— Гляди-ка… — выдохнул кто-то за спиной. — Нагоняет тощий-то!
Дубина рядом со мной окаменел. Усмешку с его лица стерло, словно наждаком.
Восемьдесят саженей. Девяносто.
Душегубки снова пошли борт о борт. Рыжий хрипел, выкручивая себе плечи, пытаясь удержать первенство, но тяжесть брала свое. А мое весло входило в воду мягко, почти без брызг, и изогнутая лопасть толкала ладью вперед. Долговязый даже не запыхался.
Челноки подлетали к разворотной вешке нос к носу. Вот он — момент истины. Заложить крутой вираж на течении — тут-то и покажет себя баланс и настоящая хватка.
Толпа онемела. Только слышно было, как тяжело дышат мужики на берегу.
Я впился глазами в качающийся на воде хворост. Сейчас всё решится. Либо мой расчет порвет в клочья их дедовские привычки, либо я полечу на дно, став главным шутом этой стаи.
  
Глава 8
 
Кровью из носа, звоном в ушах — Так отступает животный страх.
(Песня ушкуйников «Шёпот Глубины»)
Челноки подлетали к вешке. Рыжий с дедовской дубиной шел впереди, но уже хрипел, выкручивая красные от натуги плечи. Долговязый с моим веслом тянул следом — ровно, тягуче, словно только-только разогрел кровь.
Моментом истины станет крутой вираж на струе — тут-то вода и покажет, чья хватка крепче.
Рыжий первым долетел до хвороста. Навалился на древко, закладывая дугу, гася набранный ход. Узкая лопасть вхолостую вспарывала пену при резком заломе, не давая нужного упора. Ему пришлось рвать жилы еще на три-четыре лишних замаха, чтобы развернуть скорлупку, и каждый этот рывок сжирал его силы.
Долговязый подошел к вешке вторым, но суетиться не стал. Он с силой вогнал изогнутую лопасть в реку почти отвесно, превратив весло в кормовой руль. Широкий ковш намертво вгрызся в струю, не соскользнув ни на пядь. Одно мощное движение корпусом — и челнок крутанулся на месте, как на гвозде, не теряя разгона, а потом с ходу вырвался вперед на целый корпус.
Берег ахнул. Ошарашенный гул прокатился по ватаге. Из рядов «черной кости» донеслись хриплые крики:
— Гляньте! Гляньте, как крутанул!
— Словно по суху зашагал!
— Бесовская кривуля!
Старый Дубина стоял рядом со мной. Его изрезанное морщинами лицо окаменело. Кулаки медленно разжались, а плечи бессильно опустились. В эти мгновения старик понял, что проиграл не просто утренний спор.
Я ликовать не спешил, жадно мотая на ус то, что показала вода. У дедовского весла угол входа плохой — отсюда и потеря скорости на вираже, а мой гребец сберег дыхалку на одном только упоре в струю. Хоть и разгонялся поначалу тяжело — с непривычки к новому балансу.
Обратный путь превратился в избиение. Долговязый на моем весле шел уверенно как по ниточке, с каждым взмахом растягивая отрыв. Изогнутая лопасть без брызг ныряла в волну, черпала воду и споро толкала челнок. Парнишка даже не запыхался. С такой хваткой он мог махать до самого заката.
  
А Рыжий спекся окончательно. Проклятый разворот сожрал не только его дыхание, но и кураж. Замахи стали короткими, рваными. Теперь его челнок полз по реке тяжело, будто доверху груженый камнем.
Полсотни саженей до берега. Сорок. Тридцать. Разрыв неумолимо рос. Вода только что доказала всей стае: острый ум всегда бьет тупую дурь.