Речной Князь (СИ)

Я круто развернулся и пошел к сараям.
Щукарь по-прежнему сидел на колоде, перебирая снасти. Едва я подошел ближе, старик поднял голову, поперхнулся несказанным словом и резко нахмурился. Видимо, у меня сейчас было такое лицо, с которым обычно молча идут убивать.
— Что стряслось, парень? — хрипло спросил он, отбрасывая канат.
— Беда, старик, — бросил я, остановившись в шаге от него. — Ладью порезали. Дыру разворотили топором. Паклю со смолой сперли. Идем.
  
Щукарь тяжело крякнул, оперся на колени и встал.
— Разбирайте без меня, — бросил он мужикам. — Скоро буду.
До стапеля шли молча. Старик тяжело ступал по земле, искоса поглядывая на меня. Он не задавал дурацких вопросов — речной волк уже всё понял, просто не хотел верить до последнего.
У борта ушкуя Щукарь долго сидел на корточках. Его мозолистые пальцы медленно, словно ощупывая рану, скользили по свежим сколам измочаленного дерева. Он поднял светлую щепку, растер ее между пальцами и сплюнул под ноги.
— Топором рубили, стервецы. Вкось, по живому, — выдавил старик. — Нарочно раскурочили. И припасы твои забрали?
— Всё подчистую.
Щукарь выпрямился, утирая ладони о грязные штаны. Его глаза потемнели.
— Волк.
— Он или его шавки. Один леший, — я не сводил взгляда с изуродованного борта.
— Паскуда… — Щукарь снова в сердцах сплюнул. — Свой же корабль дырявит, лишь бы тебя сжить со свету. Это уже не собачья грызня из-за кости, парень. Он войну на истребление начал.
— Знаю.
Старик впился в меня колючим взглядом. Мое спокойствие явно выбивало его из колеи. Он ждал мата, воплей или отчаяния смертника.
— И что делать думаешь? — спросил он, понизив голос. — Солнце-то не стоит. Дыра с две ладони стала. Паклей тут хоть обмажься — вымоет к лешему, края в щепу разбиты. Тут и твое железо не спасет. А если не успеешь залатать…
Он не договорил, но угроза повисла в воздухе. Атаман пообещал накормить мной раков, если ладья пустит воду. И он сдержит слово.
Я посмотрел на развороченную рану в борту, потом на свои скобы и клинья.
— Стягивать не будем, — отрезал я. — Скобы тут уже не помогут. Сделаем иначе.
Щукарь нахмурился:
— Иначе? Как?
Я присел на корточки, подобрал кусок угля и начал чертить прямо на плоском валуне.
— Ставим заглушку. Снаружи — доска, под нее — кусок просмоленной кожи. Прибьем скобами насквозь. Концы я загну изнутри на деревянные плашки, чтобы железо дуб не порвало. Снаружи это рану закроет, примет первый удар волны, но воду до конца не удержит.
Я жирно дорисовал вторую часть схемы.
— А изнутри я забью эту дыру горячей паклей. Поверх положу еще одну доску и вот ее я намертво расклиню, уперев клинья в ближайшую банку.
Я посмотрел старику в глаза:
— Понимаешь? Клинья будут постоянно давить на внутреннюю доску, спрессовывая паклю в камень. Чем сильнее вода будет давить снаружи, тем крепче встанет вся эта городьба.
Щукарь молчал, буравя взглядом чертеж. Его губы беззвучно шевелились — старый речной волк прикидывал и взвешивал в уме физику процесса.
— Леший тебя дери… — прошептал он наконец. — Хитро придумано. Отродясь такого не видывал. Но… — он снова впился глазами в угольные линии, — … должно сдюжить.
— Другого выхода нет, — хмуро ответил я.
Щукарь хлопнул себя по коленям:
— Добро. Что нужно для этой твоей… затеи?
— Две крепкие доски. Наружная — шире пробоины на ладонь с каждой стороны. Кусок просмоленной кожи на подложку. Пакля, кипящая смола, обрезки дуба под скобы и мужики — двое-трое, чтобы снаружи подержали.
Щукарь коротко кивнул:
— Доски найду. Кожа… старый тент есть, просмоленный. Паклю возьму, смолу в котле разогреем. А люди… — он глянул в сторону сараев, — Гнус пойдет. И еще пару парней кликну.
— Тогда быстрее. Солнце не ждет.
Старик быстро пошел к сараям, а я остался у ушкуя. Времени на долгие раздумья не было. План выстроился в голове четко: сначала наружный пластырь, быстро прошить скобами, пока мужики держат. Потом лезть внутрь, забивать паклю и ставить распорки.
Обязано сработать.
Щукарь вскоре вернулся. С ним шагали трое: Гнус и двое угрюмых мужиков. Они волокли доски, моток пакли, жесткий кусок тента и котелок, от которого несло едкой смолой.
— Принесли, — выдохнул Щукарь. — Командуй, Малёк.
— Сначала внешняя часть, — бросил я.
Мы работали слаженно и без лишнего трепа. Доску обтесали топором, чтобы перекрывала рваные края с запасом. Тент грубо обрезали ножом по форме доски. Кожа ляжет между деревом и бортом.
— Взяли! — скомандовал я Щукарю и мужикам. — Прижмите заплатку к борту снаружи. Ровно! Давите всем весом.
Мужики навалились грудью на доску, прижимая ее в скуле ладьи. Я схватил скобу и молот.
— Гнус, лезь внутрь! — гаркнул я. — Как конец скобы прошьет борт — подкладывай плашку и сразу загибай намертво!
— Понял! — Гнус перемахнул через планширь.
Я приставил острые ножки железа к заплатке, целясь в целое дерево по краям пробоины, и коротко замахнулся.
ДЗЫНЬ!
Железо со скрежетом впилось в доску. Дуб недовольно треснул.
ДЗЫНЬ! ДЗЫНЬ!
Скоба прошила заплатку и борт насквозь.
— Загибай! — заорал я.
Изнутри ухнул молот Гнуса.
— Вторая!
— Готово!
Мы били в унисон. Я снаружи вгонял железо в дерево, Гнус изнутри намертво плющил концы. Вторая скоба. Третья. Четвертая. Звон стоял такой, что закладывало уши.
ДЗЫНЬ! ДЗЫНЬ! ДЗЫНЬ!
Наконец, четвертая скоба вросла в дуб по самую спинку.
— Отпускай! — крикнул я.
Мужики осторожно отстранились. Заплатка сидела как влитая, намертво пришитая железом к борту ушкуя. Рваной дыры больше не было.
— Заплатка сидит, — хрипло выдохнул я. — Теперь забиваем мясо.
Я перемахнул через борт внутрь ладьи, утягивая за собой тяжелый котелок. Воняющая гарью, кипящая смола плескалась на самом дне.
Я схватил моток пакли. Рвал жесткие пряди, топил их в черном вареве и вбивал в щель. Следом шло зубило, игравшее роль конопатки. Я яростно вколачивал смоляную набивку, спрессовывая её удар за ударом. Слой за слоем, снизу вверх, пока пробоина не превратилась в сплошной черный рубец.
— Гнус! Доску!
Сверху свесилась узкая, толстая дубовая плаха. Я перехватил её, наложил изнутри прямо поверх горячей смолой пакли. До ближайшей гребной банки — массивной поперечной скамьи — оставалось чуть больше пяди. Идеальный упор.
— Клинья давай. И кувалду!
Щукарь сунул мне через борт тяжелый молот и охапку выструганных мной дубовых клиньев.
Я приставил первый враспор между наложенной доской и банкой. Угол лег как влитой. Короткий замах.
БАМ!
Клин с хрустом вгрызся в щель. Внутренняя доска жалобно скрипнула, вминаясь в смоляную кашу.
БАМ! БАМ! БАМ!
Второй клин. Третий. Я вгонял их один за другим, распределяя чудовищный напор по всей длине пробоины. Дерево под ударами глухо стонало. Смола с тихим шипением выдавливалась по краям.
БАМ! БАМ! БАМ!
Плечо горело огнем, но я лупил наотмашь. Шестой, последний клин я вбил с такой звериной дурью, что молоток отскочил от намертво от вставшего дерева, едва не выбив мне зубы.
Всё. Городьба моя встала намертво.
Встречный упор сработал. Изнутри — раздавленная клиньями в камень смоляная пробка. Снаружи — прошитый скобами щит. Вода тут хода не найдет.
Я тяжело перевалился за борт и осел на землю, судорожно глотая ртом воздух. Щукарь и его мужики стояли рядом, молча глядя на меня.
— Готово, — выдохнул я, не поднимая головы. — Не сорвет.
Старик шагнул вплотную. Ощупал внешнюю заплатку, намертво стянутую железом, потом перегнулся через планширь, оценивая вбитую враспор древесину.
  
— Хитро, — глухо выдохнул Щукарь, разглядывая вбитые клинья. — Дюже хитро. Но сдюжит ли? Воду не пустит?
Я стер пот со лба, размазав по лицу угольную сажу.
— Река покажет. Другой проверки не бывает.
Старик мрачно кивнул: