Чужой среди своих 2 (СИ)
… а меня, аж самому не верится, ностальгия пробила! Так знакомо…
В дверях триединый организм чуть не застрял, и право слово, будь двери в метро чуть менее прочными, мы снесли бы их к чёртовой матери! Но проскочили, и даже почти благополучно, не считая отбитых боков, оттоптанных наших и нами ног, и искренних пожеланий всего хорошего, обильно украсивших нашу карму развесёлыми астральными гирляндами.
К турникету нас выдавило, будто зубную пасту из тюбика, и на добрых десяток секунд мы начисто блокировали один из них. Мама, путаясь и паникуя, роняя монетки на пол, попала в прорезь только с третьего или четвёртого раза, и потом, на другой стороне, ждала нас с отчаянными глазами.
Докатившись до эскалатора помятым клубком, утвердились на ногах, закаменев среди людской массы, слившейся и смявшейся в единый амёбообразный организм с щупальцами и ложноножками.
— Это Юго-Западная, — наклонившись, зачем-то сообщил отец, продавливаясь голосом через шум метро, — доедем до станции Библиотека имени Ленина, а потом нам нужно будет перейти на станцию Калининская, на другой ветке, и так — до Электрозаводской!
— Не потеряемся⁈ — забеспокоилась мама, и тут же, пошатнувшись на эскалаторе, вцепилась в отца ещё крепче.
— Миша! За поручень держись! — приказала она мне голосом, в котором плещется паника.
— Держусь, мам! — говорю ей громко и уверенно, стараясь не морщится от того, что в шею мне сзади насморочно сопит немолодой мужик, то и дело отфыркиваясь и откашливаясь так, что капельки его жидкостей летят на меня, — Крепко держусь!
— Не волнуйся, — успокоил супругу отец, — не упадём! Здесь яблоку негде упасть, куда уж нам!
— Яблоку-то негде… — начала было мама, обрывая себя на полуфразе, и кажется, вспоминая, а то и придумывая, все те нелепые истории, в которых кого-то затянуло в эскалатор.
Не доезжая до конца, мама начала привставать на цыпочки и вытягивать шею, пытаясь разглядеть, что же там, впереди⁈ А когда мы подъехали к тому месту, где металлическая лента уходит под землю, в глазах мамы заплескалась такая паника, что мы с отцом, переглянувшись, подхватили её под руки, вздымая в воздух, да так и шагнули, немного вразнобой, но вполне удачно.
— Следующая станция — Проспект Вернадского! — раздалось из динамиков, и двери с шипеньем сомкнулись, отрезая нас от перрона.
Отец едва уловимо выдохнул, наверное, до последнего сомневаясь в правильности построенного маршрута, и, повернувшись к супруге, ободряюще ей улыбнулся. Чуть дёрнувшись, состав тронулся, на меня навалилась какая-то ядрёная деваха, прижавшись на миг тугими сиськами к плечу, и через пару секунд мы въехали в тёмный тоннель.
Народу здесь, в вагоне, едва ли не больше битом, чем в автобусе, но вентиляция отменная, и нет той духоты и запахов, отчего, несмотря на некоторое стеснение, дышать легко. Счастливчики, примостившие задницы на сиденьях, начали шуршать газетами или напротив, прикрыв глаза и привалившись к плечу соседа, добирать остатки сна.
Вообще, читающих много, некоторые ухитряются читать стоя даже газеты, а уж книг, которые держат в одной руке, держась второй за поручень, я насчитал больше десятка, и это только то, что вижу. Это внушает мне острожный оптимизм, и, может быть, я найду здесь людей, с которыми мне, чёрт подери, будет интересно общаться!
С интересом глазею по сторонам, потому что вот он, срез общества!
В основном, что и понятно, поутру едут работяги, но лица даже у них в целом несколько поинтеллигентней, чем я видел в посёлке, что, впрочем, понятно. Много молодёжи студенческого вида, с хорошими, открытыми лицами людей, уверенных в своём будущем и будущем своей страны…
… и от этого мне почему-то стало горько и стыдно.
Прикрыв глаза, погружаюсь в свои мысли, краем уха вслушиваясь в звуки метро. Вот очередная остановка, и голос из динамиков объявляет:
— Станция Университет!
' — Совсем другой голос', — невольно, и в который уже раз, отмечаю я. Дикция, произношения… да даже сама манера построения фраз в этом времени отличается, и ох как сильно!
Молодёжь здесь, к слову, говорит не так, как дикторы по радио, и наверное, ТВ. Это какой-то официозный канон, несколько устаревший, но всё ещё действующий, привычный, наверное, престарелым членам Политбюро и иже с ними.
Здесь вообще много такого — устаревшего, странного, не использующегося большинством, но продавливаемого сверху — не то по инерции, заложенной Госпланом четверть века назад, не то от нежелания престарелых вождей менять в стране хоть что-то, и соответственно, меняться самим. Всё застывшее, законсервированное, ростки нового с трудом пробиваются через асфальт марксистской догмы, неверно истолкованной классиками советского марксизма, а потом ещё и плохо понятой недоучками во власти[ii].
На Университете вагон чуть полегчал, и мы встали поудобнее, заняв стратегические места неподалёку от двери, но так, чтобы не слишком мешать пассажирам. Через окно уже тронувшегося вагона разглядываю людей на перроне, и, насколько вообще могу, сами станции.
В целом народ одет довольно-таки серо, с отставанием от моды лет на десять-двадцать, но встречаются и яркие, или, напротив, тускло-серые пятна, бросающиеся в глаза. Бабка-колхозница, одетая так, что рука тянется в карман за копеечкой, стоит рядом с представителем «Золотой молодёжи» местного разлива, одетого почти по западной моде. А вон прошла в толпе дама в шляпке и интересном наряде, будто отыгрывающая персонажей Орловой из фильмов начала сороковых, и где-то неподалёку мелькнул полосатый азиатский халат с медалями…
—… следующая станция — Библиотека имени Ленина! — объявил голос, и мы, не дожидаясь, пока двери закроются, начали пробиваться к выходу. Заранее!
Выплеснувшись на станции вместе со стайкой молодёжи, на ходу обсуждающей историческую веху в учебнике и трудности Пашки, который никак не может сдать диалектический материализм вредному преподавателю, пошли вслед за ними к выходу.
— Феофанов? — доносится до меня густой басок, несколько странный, потому как обладатель оного мелок, тщедушен, и я бы даже сказал — несколько андрогинен. Отчего и бас его кажется, да и, наверное, является, несколько искусственным.
— Он, кто ж ещё… — расстроено отозвалась толстая миловидная девица с густой косищей до задницы, очевидно, воспринимающая проблемы неведомого мне Пашки близко к сердцу. Голос у неё шикарный, грудной, совершенно оперный, да и сама она ничего так… если кому нравятся модели плюс-сайз!
— Да-а… — протянул крепкий прыщавый парень с тем специфическим округлым лицом, которое обещает изрядно оплыть и обабиться ещё до тридцати, — дело труба! Слушай…
Он оглянулся по сторонам, встретившись со мной глазами, но, по-видимому, опасным я ему не показался.
—… а пусть он под расчёску хотя бы конспект напишет! Этот брюзга всё равно одну или две первые страницы смотрит, и здесь постараться надо с оформлением.
— Под расчёску? — растерянно спросил андрогин, забыв про басок.
— А… да просто берёшь расчёску, чтоб зубчики редкие были и волнистые. Да, да… как у Мещеряковой! Ручкой по ним водишь, а потом просто петельки и палочки добавляешь!
— Да ну⁈ — восхитился молчавший до этой минут низкорослый парнишка.
— Вот тебе и ну! — весело отозвался прыщавый, нарочито горделиво поводя плечами и выпячивая подбородок. Мне почему-то показалось, что прыщи там или что, но парень он, кажется, славный, и наверное, хороший друг.
— Халява! — подал голос невидимый мне юнец.
— Петраков со второго курса… — заспешила срывающимся голоском какая-то мелкая девица.
Далее наши пути разошлись, но настроение этот невольно подслушанный разговор мне немного исправил.
Отец, улыбаясь еле заметно, проводил компанию студентов глазами.
— В чём разница между матом и диаматом? — спросил он, наклонившись ко мне, и тут же, не дожидаясь ответа, продолжил:
— Мат все знают, но притворяются, что не знают. Диамат никто не знает, но все притворяются, что знают! А сходство в том, что и то, и другое, является мощным оружием в руках пролетариата!